Главная Крымскотатарская проблема Исследования Исторический архив
Главная
Операция "Крымская легенда". Глава 21 Печать
Эдем Оразлы   
06.05.2009 г.

Глава 21

     Следователь постепенно втянулся в работу, он с интересом слушал на допросах своего подследственного, перечитывал протоколы, в которые тщательно заносил все, что касалось необычной судьбы этого курсанта военного училища. Его часто вызывал к себе Смирнов и интересовался ходом расследования, изучая протоколы. Ему тоже было интересно узнать о тех событиях, о которых мало кто имел представление, из первых рук.
     - Ну, как там наш "беглец"? - спрашивал он обычно, вызывая Серегина к себе в кабинет, у вас все нормально?
     - Да, товарищ полковник, мы продолжаем работать. Он рассказывает обо всем, что пришлось ему пережить. Я записываю все и проверяю. Если потом возникнут вопросы, тогда начнем уточнять некоторые детали.
     - Хорошо. Пусть выскажется, что у него накопилось на душе за эти годы. Мне кажется, он честен в своих показаниях. Вчера ходом следствия интересовался прокурор Корягин. Кроме этого, им заинтересовались в управлении спецкомендатур. Выразили желание опять присутствовать на допросах. Как вы думаете, не повредит это ходу следствия?
     - Надеюсь, что нет. Прошлый раз он проявил к ним безразличие и вел себя, как обычно. Вот если появится прокурор Корягин, тут я не ручаюсь, как он себя поведет. Видно, тот наступил ему на больную мозоль.
     Смирнов улыбнулся, вероятно, вспомнив первый допрос курсанта, проведенный в присутствии прокурора, и добавил:
     - Ведите допрос пока так же. Пусть рассказывает без нажима, без наводящих вопросов. Я позвоню в отдел по спецпереселенцам и дам согласие на их присутствие, если уверены, что это не помешает вам.
     - Нет, не помешает, - еще раз подтвердил следователь. Серегин, придя в свой кабинет, сидел в ожидании Энвера и думал о судьбе подследственного. "Действительно, за что страдает этот курсант, за что его могут наказать двадцатью годами каторжных работ, если в годы войны он был ребенком, а отец его в это время воевал на фронте?"
     Юридически верного ответа он не находил и потому чувствовал некоторую шаткость своего положения, своей позиции. Полковник и майор из отдела по спецпереселенцам не заставили себя ждать.
     Нельзя сказать, что их присутствие не смущало Серегина при ведении допроса, но деваться было некуда, он должен был работать при любых обстоятельствах.
     Скоро привели и Энвера. Он, как обычно, не соблюдая субординации, по-военному приветствовал присутствующих:
     - Здравия желаю!
     Полковник молча, не отвечая на приветствие, указал на место, которое предназначалось для арестованного.
     - У нас сегодня опять гости, да? - спросил Энвер, обращаясь
     к следователю.
     - Это из отдела по спецпереселенцам. Их интересуют кое-какие вопросы. Ну, что, начнем? - спросил следователь, обращаясь к полковнику.
     Тот согласно кивнул головой.
     - Хорошо, продолжим историю о том, как отец, отыскав меня в зоне, тайно вывез без всякого на то разрешение спецкомендатуры. Представляю, что там творилось, когда коменданту доложили, что в контролируемую им зону приехал фронтовой офицер и без их ведома увез своего сына в неизвестном направлении. Это было уже слишком!
     - Как сложилась ваша дальнейшая жизнь? - перебил Энвера Серегин, опасаясь чрезмерных эмоций, которые могли увести разговор в другую сторону.
     - Мы шли только ночами. Так и добрались до железнодорожной станции и благополучно сели в поезд, направлявшийся в Москву. Отец немного приодел меня в одежду, которую он привез с собой, и я впервые надел сапоги. Я нравился себе в этой одежде, так как чем-то походил на отца, которым очень гордился. Привыкнув ходить босиком, я чувствовал себя в сапогах ужасно, они натирали ноги, при первой же возможности я снимал их и сидел в вагоне босиком. Отец только улыбался, наблюдая за моими
     мучениями.
     - Ты совсем одичал, сынок. Даже обувь за эти годы отвык носить.
     - Знаешь, папа, нас не в таких вагонах везли. Там не было отдельных спальных мест, туалетов. Мы лежали или сидели на полу или на досках и ехали так почти месяц, пока нас не привезли в Узбекистан.
     - Это купейный вагон, сынок. В них ездят пассажиры с билетами, а вы были безбилетными, правильно я говорю? - пытался отец шутить, стараясь как-то расшевелить меня, рассмешить, слишком уж я, наверное, стал серьезным в его глазах.
     - Мне тоже во время войны приходилось ездить в таких вагонах, это так называемые "телятники". Забудь об этом и старайся не вспоминать. Все плохое позади, а впереди только хорошее. Вот приедем в Москву, я тебя познакомлю с Анной Андреевной, которая помогла мне найти тебя.
     - Ты на ней женился?
     - Да, сынок, перед тем как ехать за тобой, мы расписались. У нее есть дочка, она на десять лет младше тебя, зовут ее Валя.
     - Значит, у меня будет и мама, и сестра.
     - Да, сынок. Теперь у тебя будет добрая и хорошая мама, не такая, как Гульсум, которая выгнала тебя из дома, когда пришли немцы.
     Так, разговаривая и вспоминая, мы доехали до Москвы. Встреча с Москвой для меня была радостной. Как и рассказывал отец, Анна Андреевна оказалась необычайно доброй, она встретила меня как самого близкого и желанного человека. Поэтому я тут же стал называть ее мамой. Она обнимала меня и, вытирая слезы, приговаривала:
     - Ничего, сынок, все теперь позади. Самое главное - ты жив и здоров. Теперь у тебя все пойдет по-другому. Будешь учиться и забудешь все страдания, которые обрушились на тебя, бедняжку.
     Я вновь ощутил материнскую заботу и радовался тому, что Анна Андреевна ну совсем не похожа на злую Гульсум, которая обижала меня, когда я остался совсем один. Отец тоже старался побольше быть со Мной. Как и договорились, меня определили в ремесленное училище, и в вечернюю школу. Это меня вполне устраивало: и специальность получу, и аттестат о среднем образовании. У меня и вправду началась новая жизнь. Я уже стал забывать те дни, когда мне из-за куска хлеба, чтоб не умереть с голоду, приходилось целыми днями работать. Родители работали на предприятиях, сестренка Валя ходила в детский сад, жили мы дружно. Вскоре у меня родился младший брат Славик, и я был счастлив, что у меня появился брат и есть, кого защищать. Я часами играл с ним, а он своими маленькими ручонками хватал меня за волосы и нос. Но, как говорят на востоке, "перед счастьем горе написал Аллах". Счастье наше было недолгим. Как-то вечером отец пришел с работы расстроенный и долго разговаривал с мамой наедине. Я не догадывался о причине, но, судя по выражению их лиц, понял, что расстроены они очень сильно.
     - Что случилось? Вы можете сказать мне? Я не маленький. Мне уже семнадцатый год, - требовал я.
     - Сынок, у нас возник очень сложный вопрос, и мы не знаем, как выйти из этого тупика, - сказала мама, подойдя ко мне.
     - Ну, говорите уже, наконец, - настаивал я, желая поскорее узнать, в чем дело.
     - Слушай, сынок, - сказал отец, присаживаясь на стул, - сегодня меня вызвали в органы и предложили немедленно покинуть Москву и уехать в Узбекистан. Разумеется, с тобой. То, что у меня здесь семья, что недавно родился второй сын, что жена русская, не возымело никакого действия. Если будем сопротивляться и добровольно как уроженцы Крыма не уедем из Москвы, то в таком случае выселяют уже всех насильно. Было такое предупреждение.
     - Я понял, отец. Они и здесь нас достали. Не будем впутывать в эту историю всю нашу семью. Мы с тобой должны уехать отсюда одни. Это их устроит. Тогда они их не тронут. Они же не крымские татары, чтобы их тоже выселять.
     Мы с отцом стали срочно готовиться к отъезду. Мать была убита горем, и не представляла, как будет жить одна после нашего отъезда. Я был в отчаянии от того, что приходилось все бросать и вновь возвращаться туда, откуда с таким трудом вырвался. В училище, где я учился, меня досрочно аттестовали, выдав документ, подтверждавший, что я слесарь пятого разряда. Отцу дали предписание органов явиться в Узбекистан в Самаркандскую область. Теперь я окончательно понял, что мы всегда будем жить в Узбекистане, так как где-то, кем-то этот вопрос давно решен и мы бессильны что-нибудь изменить в нашей судьбе.
     В первые после нашего приезда в Узбекистан дни мы не подвергались преследованиям со стороны органов и принялись обустраиваться на новом месте в Самаркандской области. Отец работал, я учился, и мы стали готовиться к тому, чтобы и семью из Москвы перевезти к нам. Мать не решалась ехать в неведомые края с двумя детьми. Мы переписывались и, живя в разлуке, сильно скучали друг по другу. Но все наши планы и надежды на скорую встречу неожиданно рухнули. Однажды отец получил от сестры телеграмму из совхоза "Дальверзин №3". В ней сообщалось, что бабушка в тяжелом состоянии. Отец, не раздумывая, немедленно поехал туда, не предполагая чем эта поездка для него окончится. Я уговорил отца взять меня с собой.
     - Ладно, поедем, вместе. Это наш долг. Она столько горя видела в жизни, и в самые трудные для нее минуты мы должны быть рядом с ней, - говорил отец, одобряя мой порыв ехать с ним. Когда мы добрались до места, бабушка была еще жива, но в очень тяжелом состоянии. Она никого не узнавала, только повторяла имена своих детей. Через двое суток она скончалась. Мы похоронили ее, соблюдая все обычаи и обряды. К этому времени народ уже немного приспособился к новым условиям, и теперь не приходилось бегать в поисках мужчин, которые помогли бы в похоронах, так как многие солдаты и офицеры вернулись за своими семьями с фронтов и вынуждены были остаться здесь же.
     Когда мы после похорон бабушки вернулись с кладбища опечаленные, то нас у дома ожидал собственной персоной комендант Черепов. Тот самый, который когда-то издевался над тетей Тотай, посадив ее в камеру.
     - Кем вы приходитесь умершей? - обратился он к отцу.
     - Я ее сын, - ответил отец, погруженный в траур. - Откуда прибыли? - продолжал комендант.
     - Из Самаркандской области, - ответил отец.
     - У вас есть разрешение на поездку?
     - Какое еще разрешение? - возмутился отец, не понимая, куда клонит этот блюститель законов.
     - Ваши документы. Предъявите ваши документы! - повысил голос комендант. Отец молча вытащил из кармана документы и протянул Черепову.
     - Я их сейчас проверю. А вы оставайтесь на месте, - сказал он и, чему-то радуясь, удалился.
     Мы вошли в дом, где проходили поминки.
     Вот таким коварным образом был задержан отец в зоне. Документы ему не вернули не только в тот день, но и спустя многие годы. Фактически он оказался заложником этой комендатуры, так как без документов он не мог куда-либо выехать из этой зоны. Нас с отцом поставили на учет в спецкомендатуре и обязали в начале каждого месяца являться к коменданту и ставить в списках спецпереселенцев свои подписи, подтверждая тем самым, свое послушание и смирение. Кроме того, нас заставили расписаться в том, что мы ознакомлены с Указом Президиума Верховного Совета от 26 ноября 1948 года "Об уголовной ответственности за побеги из мест обязательного и постоянного поселения лиц крымскотатарской национальности". Этим же указом мы предупреждались, что высланы навечно и за самовольный побег должны будем понести наказание в виде каторжных работ сроком до двадцати лет. Для моего отца это было настоящим оскорблением. Он никак не мог смириться с тем, что его, фронтового офицера, воевавшего от первого до последнего дня войны, поставили на учет и обязали ежемесячно приходить в комендатуру и отмечаться в этих проклятых списках, простаивая в очереди. Большего унижения придумать было трудно. Я не знаю, откуда он брал силы, чтобы выносить все издевательства. "Теперь и на нас повесили этот ярлык предателя", - горько говорил он своим друзьям, таким же фронтовикам, вернувшимся к своим семьям после окончания войны. А их было в этой зоне немало.
     - Ежемесячно я должен являться в комендатуру, чтобы не забывал, кто я такой, что ношу ярлык предателя, - с возмущением говорил он.
     Переживал он и разлуку с женой и сыном, которые продолжали жить в Москве. Если раньше, когда мы с отцом находились еще в Самаркандской области, у него была хоть какая-то надежда перевезти семью, то теперь, после того как нас поставили на спецучет, об этом и думать было нечего. И все-таки отец не переставал надеяться, что когда-нибудь мы вырвемся из этого плена. Чтобы как-то существовать и помогать семье в Москве, он начал работать в школе учителем.
     - Ты, сынок, учись, не упускай время. Надо продолжать жить, несмотря ни на какие трудности, - наставлял он меня.
     На мое счастье, в этой зоне была школа, где учились ранее высланные корейцы, раскулаченные русские и много другого разного люда. Все они попали в эти места не по своей воле, но после отбытия "наказания", осели здесь. В школе были и классы с преподаванием на русском языке, где учили грамотные и добрые учителя из бывших переселенцев - корейцев, русских и татар. По настоянию отца я продолжил учебу в этой школе.
     Когда я закончил среднюю школу, то опять пришлось вспомнить, что я являюсь крымским татарином, то есть являюсь представителем народа-"предателя". Это означало, что путь в какое-либо высшее учебное заведение для меня закрыт. Крымский татарин не должен был даже помышлять о том, чтобы получить высшее образование. После моих многочисленных обращений в комендатуру с просьбой разрешить мне выехать для продолжения учебы я получил ответ: "Разрешается учиться только в городе Самарканде". Все столичные вузы и вузы других крупных городов для спецпереселенцев были закрыты. Для меня это был большой моральный удар. Все мои сверстники, с кем я учился в школе, не состояли на учете спецкомендатуры и после окончания уехали в разные города по своему желанию и выбору. Мне же было определено только одно место - Самарканд, где не было технических вузов, куда я мечтал попасть. Мне было обидно, потому что учился я едва ли не лучше всех, а продолжить учебу там, где мне хотелось, не мог. Друзья успокаивали меня, видя, как я переживаю эту несправедливость.
     Я никак не хотел смириться с подобным унижением и мучительно искал выход из создавшегося положения. "Ведь если бы не эти порядки, я бы непременно вернулся в Москву, к матери, брату и сестре, и учился бы там", - размышлял я днем и ночью, не находя себе места.
     Выходило так, что строить какие-то планы на будущее, бесполезно. Кто-то уже давно определил мою судьбу. Моим уделом было обрабатывать хлопковые поля, простиравшиеся на тысячи километров по всему Узбекистану.
     После этих слов Энвер прекратил давать показания. Он закрыл глаза и молча держался за голову.
     Серегин внимательно посмотрел на подследственного и произнес:
     - Мы слушаем, продолжайте.
     - Простите, я плохо себя чувствую, у меня сильно разболелась голова. Я не могу говорить.
     Серегин не ожидал такого поворота событий и посмотрел на присутствующих офицеров. Когда он понял, что те не возражают на окончание допроса, вызвал охранника и Энвера отвели в камеру.

 
« Предыдущая статья   Следующая статья »

Републикация любых материалов сайта допускается только по согласованию с редакцией и обязательной ссылкой.
По всем вопросам обращайтесь по email: info@kirimtatar.com

Rambler's Top100