Главная Крымскотатарская проблема Исследования Исторический архив
Главная
Операция "Крымская легенда". Глава 20 Печать
Эдем Оразлы   
06.05.2009 г.

Глава 20

     - Владимир Васильевич, сегодня я вам буду расскажу о светлых пятнах в моей спецпереселенческой жизни, - начал свои показания Энвер на следующем допросе. - Это было после окончания войны. В августе месяце произошли события, которые коренным образом изменили мою судьбу и на два года избавили меня от обязанности носить клеймо "предателя" родины. Но обо всем по порядку.
     Я в то время ежедневно ходил на хлопковые поля, где собирал траву, чтобы кормить скотину своего хозяина. В этот знаменательный для меня день я, как обычно, закинув охапку травы, перевязанную веревкой, через плечо, направлялся домой. Было жарко, я покрылся потом и несколько раз останавливаться отдохнуть. Я уже приближался к дому хозяина, когда заметил военного в форме офицера. Он пристально смотрел на меня. Я забеспокоился, замедлил шаг, так как с некоторых пор, после того как военные безжалостно выселили нас ночью, и после того как комендант посадил тетю за решетку в комендатуре, я стал относиться к людям в военной форме с опаской и недоверием.
     - Мальчик, не бойся. Иди сюда! - позвал он громко.
     Я медленно приблизился, готовый в любой момент бросить свою ношу и убежать.
     - Как тебя зовут? - спросил он.
     - Мойдын, - ответил я, внимательно всматриваясь в его погоны и фуражку.
     - Ты знаешь, где живет Чотобаев? - спросил он, вплотную подойдя ко мне.
     - Знаю, а зачем он вам? - заволновался я, боясь что этот визит каким-то образом связан со мной.
     - У него живет мальчик по имени Энвер, его ты знаешь? - настаивал он.
     - Зачем вам Энвер? - допытывался я в свою очередь.
     .- Он мой единственный сын. Я не видел его четыре года, пока шла война, наверное, уже вырос за это время, - продолжал военный, так же, как и я, внимательно взирая на меня.
     Я не верил своим ушам. В голове молнией пронеслось: "Неужели отец?!" Узнав родные черты лица, сбросил с плеч свою ношу и бросился ему на шею.
     - Папа, папочка, живой, нашелся, родной мой! Я тебя сразу не узнал. Я тебя ни разу не видел в военной форме, потому и не узнал, - оправдывался я. - Думал, что ты из комендатуры и для чего-то ищешь меня.
     Он крепко прижал меня к себе, осыпал поцелуями и все время повторял:
     - Сынок, родной. Родной мой. Наконец-то я нашел тебя. Как же ты вырос. Я тебя тоже не узнал. Ты уже почти взрослый. Что за одежда на тебе? Из-за нее я и не узнал тебя?
     - Это сшили мне мои хозяева, а платок на пояс и тюбетейку подарил хозяин, - захлебывался я словами от счастья.
     - Куда ты несешь эту траву? - спросил он, когда улеглось первое волнение от встречи.
     - Хозяину Чотобаеву.
     - Для чего?
     - Чтоб накормить корову и баранов.
     - Он заставляет тебя работать? Да?! Пойдем, я ему сейчас покажу, как заставлять на себя детей работать! - сказал он возмущенно, готовый сокрушить все, что попадется ему на пути.
     - Папа, не надо их обижать, они хорошие люди. Благодаря им я остался живой. Если бы не Чотобаевы, не знаю, что было бы со мной. Они меня кормят, а я за это выполняю разные работы. Он меня не заставляет. Я сам согласился, потому что есть было нечего.
     - А почему ты назвал себя другим именем?
     - Жена хозяина в честь своего погибшего брата называет меня Мойдыном. Мне все равно. Лишь бы сыт был. Имя свое я помню, отец, не волнуйся.
     - Хорошо, что ты оказался умным и трудолюбивым мальчиком. Пошли к твоему хозяину прощаться, я приехал за тобой, сынок. Поедем в Москву. Хватит, настрадался без меня, теперь будем жить вместе, согласен, сынок?
     - Ты еще спрашиваешь? - ответил я, улыбаясь.
     Отец, перекинув через плечо связку травы, направился к дому Чотобаева. Появление в доме офицера, рядом с которым стоял их Мойдын, встревожило домашних.
     - Что случилось, сынок? - растерялся хозяин.
     Я улыбался и не мог сразу объясниться. Только стоял неподвижно и смотрел, как отец, сбросив на землю охапку травы, отряхивал гимнастерку.
     - Как же ты такую тяжесть таскал? - спросил отец, затем обернулся к хозяину:
     - Здравствуйте, вы Чотобаев? Давайте знакомиться.
     - Да, я Чотобаев. В чем дело? Что-нибудь случилось? - спросил он, протягивая руку для приветствия.
     - Вот пришел поблагодарить за сына, - сказал отец, крепко пожимая руку хозяина.
     - Да, мой сын Мойдын хороший мальчик, за что вы его благодарите? - не понял хозяин.
     - Не его, а вас я благодарю за то, что вы спасли ему жизнь. Я - отец Энвера.
     Когда хозяин наконец понял, что за военный в офицерской форме явился в его дом, тревога его рассеялась, он обнял отца и радушно стал приглашать его в дом, радуясь неожиданному событию. И то и дело повторял: "Вот так счастье! Вот так счастье!"
     Хозяйка, которая все время, пока мужчины разговаривали между собой, стояла вдали от нас и недоуменно смотрела в нашу сторону, узнав, что гость - это мой отец, радостно заголосила, воздавая хвалу Аллаху и радуясь за меня.
     В этот вечер хозяева устроили прощальный ужин в честь моего отца и моего отъезда в Москву. Собрав соседей и знакомых, приготовили плов и весь вечер вели разговоры о войне, разрухе, о тяжелой жизни и о том, как все счастливы, что я встретился с отцом.
     Во время ужина в комнату заглянул сосед, старик Муртаза, в обязанности которого входило обо всем докладывать коменданту. Он попросил отца выйти на минуту на улицу, чтобы поговорить наедине. Отец, не раздумывая, встал и вышел вслед за ним, я тут же последовал за отцом, и оказался свидетелем их разговора.
     - Вы, сегодня приехали? - спросил сосед по-татарски.
     - Да, а почему вас это интересует? - ответил отец.
     - Хочу вас предупредить. Здесь очень строгие порядки. Если о вашем приезде узнают в комендатуре, вас отсюда не выпустят.
     - Почему? - недоумевал отец.
     - Всех крымских татар, которые возвращаются с фронта к своим семьям, несмотря на звания и награды, ставят на спецучет, и они автоматически становятся спецпереселенцами.
     - Это на каком основании? Я слышал об этом, но поверить отказывался. Мы себя на фронте не щадили, а теперь нас могут лишить всех прав? Как же это получается?
     - Я уже знаю нескольких человек, кто вернулся с фронта, их поставили на учет и не разрешают покидать зону. Среди них и рядовые, имеющие ордена и медали за боевые заслуги, и офицеры, для которых тоже не сделали исключения, и они наравне со всеми стоят теперь на учете. Поэтому, если не хотите неприятностей, то побыстрее уезжайте отсюда.
     - Скажите, а как им станет известно, что я прибыл сегодня, они же меня не видели?
     - У них очень хорошо все поставлено. На каждые десять семей они назначили ответственного надзирателя, который обязан докладывать обо всех приезжающих и отъезжающих. Вот и меня тоже заставили заниматься этим делом. Прежде чем доложить, я решил вас предупредить, чтобы вы уехали. Завтра уже будет поздно. Может, кроме меня, у них есть еще кто-нибудь, кто извещает их о прибывших в зону.
     - А если вы не доложите обо мне, что вам грозит?
     - Пока со мной такого не было, но я предупрежден: если не буду выполнять их поручения, то меня посадят. А у меня дети, семья.
     После этого наш доброжелатель незаметно растворился в темноте, и мы с отцом остались на улице одни.
     - Ты знаешь этого человека? - спросил отец.
     - Да, папа. Он наш сосед и всегда докладывает обо всем коменданту. Он и про тетю рассказал, и после этого ее посадили на три дня в камеру. Ему, наверно, стало стыдно за тот случай, поэтому сейчас пришел нас предупредить. Утром он обязательно донесет на нас.
     - Вот, оказывается, в каких условиях вы живете, сынок. Не верить этому человеку, я думаю, нет оснований, поэтому нам поскорее надо распрощаться с твоими хозяевами и ехать дальше.
     - А куда дальше?
     - Мне надо обязательно повстречаться с твоей бабушкой - моей матерью, с сестрой Алиме и братом Ибрагимом. Ты знаешь, где они живут?
     - Да. Это отсюда не очень далеко. Живут они в ДВЗ №3 - такой же зоне, только с другим номером. Но режим везде одинаково строгий.
     Отец поспешил распрощаться с моими хозяевами, выразив им благодарность за все, что они для меня сделали, за теплый прием. Так неожиданно я покинул своих узбекских родителей и вновь вернулся под опеку родного отца.
     В ту ночь мы с отцом долго добирались до другой моей бабушки Эмине. Она жила, как я уже говорил, в другой зоне, в другом совхозе. Подобных совхозов с многочисленными отделениями здесь было много. В каждом поселили по нескольку десятков семей спецпереселенцев - крымских татар, находившихся под строгим надзором спецкомендатуры. Добрались мы до бабушки Эмине, которая жила у тете Алиме, сестры отца, лишь к полуночи. Бабушка была очень больна, она даже не узнала своего сына. Увидев военного человека, испуганно начала кого-то звать на помощь. Отец разделся, подошел к ней, она внимательно посмотрела на него и стала гладить его по волосам, называя то Меннаном, то Абдуллой, то Ибрагимом, именами всех своих сыновей. Тетя Алиме была счастлива: наконец и ей улыбнулось счастье, она увидела своего брата живым и невредимым. Разве мало она провела бессонных ночей, разве мало она пролила слез, ожидая с фронта вестей от братьев и мужа? Хоть один, да вернулся. Они долго говорили о матери, о брате Миннане, от которого ни слуху ни духу после окончания войны, о муже Небиеве Асане, на которого тетя получила похоронку. Разговор зашел и о брате Ибрагиме.
     - Что слышно об Ибрагиме? - спросил отец.
     - К счастью, он жив, но в очень тяжелом состоянии. Он с семьей попал в седьмое отделение нашего совхоза.
     - Далеко отсюда?
     - Километров пять-семь, точно не скажу.
     - Мне надо его обязательно увидеть. Может, сейчас и отправимся к нему?
     - Абдулла, сейчас ночь. Подождем до утра, тем более, я дорогу туда не очень хорошо знаю, - засомневалась тетя Алиме.
     - Хорошо, прямо на рассвете мы должны быть уже в пути. У меня очень мало времени. А брата я хочу повидать непременно. Хоть на несколько минут. Я всю войну думал о нем. Я себе потом не прощу, если не увижу его.
     Брат и сестра проговорили до утра. Она рассказывала, как тяжело ей пришлось с двумя сыновьями, Зекки и Марленом, и матерью в годы оккупации в Крыму. Жили в постоянном страхе. Муж до войны был в Симферополе работником в правительственном аппарате, и это могло стать известным немцам. Да и теперь не легче - похоронка на мужа пришла, а перед этим сколько сил потратила, разыскивая его по всем инстанциям.
     Рано утром мы с отцом в сопровождении тети прибыли в отделение, где жил дядя Ибрагим. Отыскали хижину, в которой ютилась его семья. Это был очень старый полуразрушенный дом, кем-то давно заброшенный. Как обычно, в нем было одно небольшое окно без рамы, но застекленное. В углу на земляном полу лежал дядя. Рядом жена и дети. Дядя Ибрагим, увидев и по голосу узнав брата, пытался подняться с места, но сил у него не было и он приветствовал его лежа, радуясь этой неожиданной встрече. После приветственных слов и радостных объятий он сказал:
     - Не думал я, что мы вот так с тобой, брат, встретимся. Ведь сколько времени прошло с тех пор, как мы расстались, сколько всего пережили с того дня, как началась война. А теперь вот лежу и целыми днями думаю, за что так безжалостно распорядилась нами судьба. После смерти отца, когда его убили на винограднике, чтобы прибрать к рукам нашу землю, мать, бедняжка, одна поднимала нас, троих братьев и сестру, вывела в люди и, батрача на помещика, сумела дать нам образование. До войны мы честно трудились и были в первых рядах строителей новой жизни. В войну боролись против фашистов. За победу отдали жизни наш брат Миннан и зять Асан. Так за что же нас выслали из Крыма? За какие грехи? За .какие преступления я и мои дети обречены умирать от голода? Ты можешь ответить мне на эти вопросы?
     - Не могу, и вряд ли кто может объяснить то, что произошло.
     - Как ты думаешь, Сталин знает об этом?
     - Наверняка знает. Ведь народ был выслан по решению Совета Обороны, а Сталин был председателем этого Совета.
     - Значит, его кто-то обманул, доложив, что мы в годы оккупации сотрудничали с немцами. Я был оставлен в деревне для работы в подполье. Мне удалось организовать подпольную группу и поддерживать связь с партизанским отрядом. Я был очевидцем всех событий, происходивших в деревне. Из ста восьмидесяти семей, проживавших до войны в деревне, почти все семьи участвовали в борьбе против фашистов. В начале войны восемьдесят два человека были призваны на фронт, двадцать шесть человек были расстреляны немцами за помощь партизанам и морскому десанту наших войск. Двадцать семь человек погибли на фронте. Это только в одной нашей небольшой деревне. А сколько жертв понес народ, если принять во внимание всю территорию Крыма?
     И после всего этого нас под дулом автоматов, без разбора ночью посадили в поезда и вывезли сюда. Как это могло случиться, кто мне скажет? - выдохнул дядя Ибрагим.
     - Трудно найти этому объяснение. И все-таки, я думаю главным было не то, что кто-то, может, и сотрудничал с немцами. Скорее всего это заранее спланированная акция с другими намерениями. Ведь если рассудить, почему были высланы и другие народы, которые не знали, что такое оккупация. Значит дело не в сотрудничестве с немцами. Эту "легенду" о сотрудничестве с немцами придумали для того, чтобы скрыть истинную причину. Ведь весь народ никак не мог быть связан с немцами, тем более что почти у всех кто-то воевал на фронте, и, кроме того, как сам ты говоришь, двадцать шесть человек из нашей деревни были расстреляны немцами. Как могли после этого их родственники сотрудничать с фашистами? Причину надо искать в другом. История со временем приоткроет свои тайны, а пока надо стараться выжить и сохранить детей. Теперь скажи, что тебя беспокоит, что за болезнь у тебя?
     - Скудное питание ослабили организм, отсюда и все болячки. Ты лучше скажи, как тебе удалось нас найти?
     - Это Энвер, молодец, догадался написать письмо в Москву, благодаря чему я и нашел вас здесь.
     - Он у тебя толковый мальчик. Сам не зная того, помогал нам в Крыму в подполье.
     - Я все знал, дядя, - вмешался я в разговор.
     - Ты это о чем, Энвер? - спросил тот удивленно.
     - Я говорю о записках, которые ты вкладывал в ручку тележки, чтобы я отвозил в лес, помнишь? Я все знал, но делал вид, что не замечаю. Боялся, что вы не станете поручать мне такое задание.
     - Конечно, не стал бы, если б знал, что ты читаешь нашу почту. Дело прошлое, теперь отец рядом, и я не несу за тебя ответственности, можешь отцу рассказать все, и я тоже послушаю, какие художества ты совершал без отца.
     - Никаких художеств я не совершал, - оправдывался я, - подумаешь, важность какая, один раз отрезали и унесли телефонный провод у румын в Судаке, чтоб нарушить связь с городом. В другой раз отрезали кабель у немцев, чтобы они не имели связи с маяком на мысе Меганон. В третий раз мы просто пошутили с Юсуфом и повернули дорожную стрелку, чтобы немцы "заблудились", так как они очень торопились, когда убегали из Крыма. Вот и все. Правда, тогда мы очень испугались, подумав, что немцы заметили, как мы перебили стрелку, и ищут нас, так как вся колонна машин направилась в сторону нашей деревни, а там на выезде из нее дорога была заминирована. А что касается "художеств" со скатертью, то это уже не я придумал.
     - Со скатертью? - переспросил отец.
     - Пусть дядя сам расскажет. Он думал, я не понял, зачем он заставил меня стряхивать скатерть во дворе. Я сразу понял, это сигнал для тех, кто в горах. Нужно было дать знать, что немецкий генерал, которого должны были встретить в лесу партизаны, выехал, и сколько человек сидит в его машине.
     - Вот это да! - широко улыбнулся дядя, - а я-то думал он ничего не знает, а он выходит дело, водил меня за нос, притворяясь, что ничего не понимает. Я боялся, что по нерсторожности он попадет в руки к немцам и поэтому скрывал все от него, а он оказался куда проворнее и проницательнее, чем я думал.
     - Я увожу его в Москву. Пусть там учится и наверстывает то,
     что упустил за эти годы.
     - Правильно, пусть учится, тем более что голова у него варит неплохо, - заключил дядя, радуясь за меня.
     Стараясь не привлекать к себе внимания, чтобы, не дай бог, не пронюхала комендатура, проведав всех родственников, тетю с Сетибрамом, попрощавшись со всеми, мы тихо и незаметно покинули зону, чтобы начать новую жизнь. В это время мне было уже пятнадцать лет, и я мог самостоятельно принимать решения. За все это время, пока отец был на фронте я привык к самостоятельности. Это обстоятельство, с одной стороны, радовало отца как бывшего педагога: он видел, что я не нуждаюсь в опеке. С другой стороны, он как отец хотел участвовать в моем становлении и поэтому при каждой возможности старался внушать мне свой взгляд на происходящие события. На что-то у меня были и собственные взгляды, многие вещи я оценивал по-своему. Чаще всего наши мнения совпадали, а иногда все же нет. Отец, например, хотел, чтобы я продолжал учиться в обычной школе, начиная с пятого класса, а я отказывался, убежденный в том, что мне уже поздно садиться за ученическую парту. Я настоял на том, что пойду учиться в ремесленное училище.

 
« Предыдущая статья   Следующая статья »

Републикация любых материалов сайта допускается только по согласованию с редакцией и обязательной ссылкой.
По всем вопросам обращайтесь по email: info@kirimtatar.com

Rambler's Top100