Главная Крымскотатарская проблема Исследования Исторический архив
Главная
Операция "Крымская легенда". Глава 19 Печать
Эдем Оразлы   
06.05.2009 г.

Глава 19

     К следующему допросу Энвер хорошо подготовился. Он обсудил кое-какие важные детали с "интеллигентом", определив для себя дальнейший характер показаний.
     - В то же день, вечером, - начал он, продолжая вчерашний разговор, - мы благополучно вернулись на мотовозе на свой хутор. Не успели мы сойти с вагона, как нас всех троих арестовал помощник военного коменданта, переодетый в штатское. Мы не могли ничего понять.
     - Мне приказано вас арестовать и привести в центральное отделение.
     - Что мы сделали плохого? - пыталась выяснить тетя.
     - Там вам объяснят, - ответил невозмутимо помощник коменданта.
     Когда нас доставили в комендатуру, то всех троих завели в отдельную камеру и закрыли дверь на замок. Сетибрам - наш беглец, увидев, что за нами заперли дверь, начал плакать и стучать своими кулачками в дверь. Тетя его успокаивала, а я думал о том, как отсюда выбраться. Мне нельзя было подводить своих новых хозяев. Спустя какое-то время нас повели к коменданту, по милости которого мы и оказались здесь.
     В кабинете сидел лысеющий, средних лет мужчина с худым продолговатым лицом, лошадиными зубами, одетый в военную форму капитана. Когда мы вошли, он, не поднимаясь с места, стал громко кричать на тетю:
     - По какому праву ты покинула кишлак?! Кто тебе разрешил?! Почему нарушаешь режим?! Ты, что, не знаешь свои права и обязанности?!
     - Мой сын поехал в Крым, - заикаясь, начала оправдываться тетя.
     - Какой еще Крым?! - взбеленился комендант, - вы про Крым уже забудьте! Ваше постоянное местожительство - ДВЗ №1, отделение номер три, и точка! Ясно вам?! Без моего разрешения не имеете права выезжать из этой зоны! Ясно или нет?! - продолжал он кричать без остановки, не давая вставить хоть слово.
     - За прогул, за то, что не вышла сегодня на работу, тебя будут судить! Ясно?! - не успокаивался комендант.
     Я думал, что этому не будет конца. Он то и дело употреблял непонятные нам слова: "режим", "ужесточение режима", "спецпереселенцы" и запугивал нас всякого рода наказаниями, которые мы теперь должны понести. Мы стояли перед ним, не понимая своей вины, а он яростно отчитывал нас, как преступников, совершивших страшное преступление. Когда у него все аргументы иссякли, он приказал тетю посадить в камеру за нарушение режима, а нас отпустить домой. Помощник коменданта выполнил приказ - нас с братом выпустил, а тетю опять повели в камеру. Увидев, что мать повели в камеру, Сетибрам испугался и начал плакать. Он поднял такой крик, что вышел сам комендант и, подойдя к нам, спросил:
     - В чем дело? Почему вы здесь шумите? Почему не идете домой?
     - Он очень испугался, что маму не отпускают, без нее он не хочет никуда уходить.
     - Пусть всем будет наука! За самовольство все будут наказываться, отведи его немедленно домой, а то и вас вместе с матерью засажу! - прокричал комендант и ушел к себе в кабинет.
     Мы еще долго стояли у дверей камеры, в которую отвели тетю, потом перешли к окну с железными решетками. Тетя уговаривала нас побыстрее вернуться домой, чтобы бабушка не волновалась о пропаже внука.
     - Ведь бабушка еще не знает, что ты нашелся. Вот обрадуется, когда увидит тебя, - уговаривала тетя сына вернуться домой.
     Хутор, где мы жили, от центрального отделения был в трех километрах, и мы пешком пошли домой. По дороге, чтобы отвлечь брата, я стал рассказывать ему всякие небылицы про добрых фей и злых разбойников, и он всю дорогу, не отставая от меня, шел рядом, стараясь не пропустить ни одного слова. Бедная бабушка, не успев обрадоваться, что внуки вернулись, вновь была огорчена, узнав о тете.
     - Когда ее выпустят? - допытывалась она.
     - Не знаю. Наверное, скоро.
     - За что ее посадили?
     - Комендант говорит, что мы нарушили какой то режим, - объяснял я бабушке, хотя и сам в то время плохо понимал, что это такое.
     - Какой такой режим? - не понимала и бабушка.
     - Не знаю, комендант говорит, что без разрешения нельзя выезжать никуда.
     - Что же получается, сынок? Выходит, немцы и сюда добрались, - недоумевала бабушка, - ты помнишь, это там, где были немцы, без "аусвайса" нельзя было выезжать из деревни. Значит, теперь тоже надо получить "аусвайс"?
     - Да нет, бабушка, это не немецкий комендант, а наш, русский, Черепов его фамилия. Он капитан. Про "аусвайс" он не говорил, а только о каком-то режиме и запрещении уходить далеко от места жительства.
     - Им бы только мучить людей, издеваться над ними. Интересно, а как они узнали о том, что вы пошли ночью искать Сетибрама? Как узнали, когда вы вернетесь? Эта загадка для бабушки и для меня была неразрешимой, пока не пришел к нам наш сосед, старик Муртаза, который жил недалеко от нас со своей многочисленной семьей.
     - Где Тотай? Что, комендант ее не отпустил? - спросил он взволнованно.
     - Нет, ее арестовали, она сейчас находится в камере, - сказал я.
     - Что делают, сволочи! - возмутился дядя Муртаза. - Это моя вина, - признался он. Они заставили меня приглядывать за десятью соседними семьями, чтобы я им докладывал обо всем, что в этих семьях происходит, кто к ним приходит, кто уходит. Причем в письменном виде должен сообщать, а если скрою что-нибудь, то грозили наказать сурово. Вы меня простите, это я сообщил им о пропаже Сетибрама и о том, что вы пошли его искать. Я не думал, что из-за этого получится такая неприятность.
     Бабушка строго посмотрела на дядю Муртазу и сказала:
     - Видишь, какие они звери. А ты взялся им помогать!
     - Они меня заставили. Зная, что у меня большая семья, вызвали в комендатуру и сказали: "Если хочешь быть при своих детях, то сообщай нам обо всем, иначе отправим тебя без семьи работать на шахте". И взяли с меня расписку, что я буду сообщать им о всех новостях.
     Бабушка больше не захотела разговаривать на эту тему и, повернувшись ко мне, сказала:
     - Энвер, приходила невестка твоей хозяйки. Они волновались, что ты не пришел к ним ночевать и просили, как вернешься, прийти к ним.
     - Как я вас одних оставлю, бабушка? Вот вернется тетя, тогда и пойду к ним.
     - Нет, сынок, иди сейчас. Здесь я не одна. Здесь тетя Эсма с дочкой, Сетибрам. Не волнуйся за нас. Если не пойдешь, то место потеряешь. Да и есть у нас нечего.
     - Хорошо, - согласился я, - завтра приду проведаю вас, - сказал я и отправился к своей хозяйке.
     Шарипа-апа, моя хозяйка, встретила меня ласково, дала покушать, и, пока я ел, сидела около меня и слушала мой рассказ о том, что мы пережили за эти последние два дня. Она сочувственно кивала головой, выразила тревогу по поводу тети Тотай, утешала меня и просила бога помочь нам, несчастным. Мне у Шарипы-апа жилось неплохо. Кормила она меня наравне со своими: утром и вечером чай с лепешками, а в обед суп с лепешкой. Я был сыт и старался выполнять свои обязанности как можно лучше. Вскоре, кроме обычных обязанностей, мне было поручено гонять воробьев от посевов джугары, этой среднеазиатской культуры, напоминающей кукурузу, на которую они нападали стаями и уничтожали почти весь урожай. Я целыми днями ходил вокруг участка с джугарой, кидая камни и крича во все горло. К вечеру я так уставал, что валился с ног. Однажды я так накричался за целый день, что к вечеру охрип и не мог разговаривать. К счастью, в сарае хозяйки я нашел старый противогаз и из его резины сделал себе рогатку. Теперь с воробьями воевать стало легче. Я отпугивал их, очень нахальных, метко стреляя по ним из рогатки. Борьба с пернатыми увенчалась успехом. К моему участку воробьи больше не прилетали, и в ожидании их я даже скучал. Шарипа-апа была очень довольна мной и моей работой. Она всем соседям рассказывала, как я прогнал с ее огорода воробьев.
     Неожиданно после ранения в руку вернулся с фронта сын хозяйки.
     Садык, так его звали, теперь стал моим хозяином, и все работы я выполнял под его руководством. В доме царила радостная атмосфера.
     - Ты принес в наш дом счастье, - не переставая повторяла Шарипа-апа.
     - При чем тут я. У него ранение, вот он и вернулся домой, - оправдывался я, смущаясь.
     - Да, сынок, Аллах все видит. Он и твоего отца сохранит живым и невредимым. Вот увидишь, - говорила она, радуя меня такими словами.
     Вскоре Садык подрядился пасти коров и овец, принадлежавших сельчанам, и стал брать меня с собой. Мы с ним целыми днями отгоняли коров и овец от огородов и посевов и к вечеру возвращали их хозяевам. За свой труд вечером мы получали еду. С ведрами в руках мы ходили от дома к дому и кричали:
     - Аш-ала! Аш-ала!
     Кто-нибудь из хозяев выносил нам лепешку или тарелку суда и выливал в ведро. Обойдя все дома хозяев скотины, мы успевали заполнить оба ведра разной едой. Уже дома всю собранную еду сортировали и устраивали себе пир - наедались досыта. Если пища оставалась, хозяйка разрешала мне относить еду и своим. Но такая сытная жизнь моя длилась недолго. Как-то в доме появился еще один солдат - инвалид. Садык долго с ним о чем-то разговаривал, и вскоре хозяева отказали мне в работе, мотивируя тем, что вернулся близкий родственник, который будет работать вместо меня напарником Садыка.
     Добрая Шарипа-апа сказала мне об этом с сожалением в голосе и наградила за хорошую работу полным ведром джугары. Я был доволен и поспешил обрадовать бабушку и тетю. Но то, что я остался без работы, меня, конечно, опечалило.
     Спустя несколько дней в наш дом пришла еще одна беда. Мою арестованную за самовольный уход из зоны тетю комендант вынужден был отпустить, но он пообещал устроить над ней суд. И устроил. Через две недели всех жителей собрали у чайханы и стали вершить суд над тетей. Специально был приглашен из Беговата судья, а с ним еще двое каких-то чиновников. Они-то и судили тетю за прогул. Бедная тетя пыталась как-то оправдаться, объясняя, что не могла не броситься на поиски единственного сына, ведь остальных она уже потеряла, находясь в ссылке. Но судьи были глухи, они продолжали глумиться над несчастной женщиной, чтобы другим неповадно было нарушать режим, установленный в зоне. Учитывая, что на иждивении у нее двое несовершеннолетних детей и престарелая мать, ей присудили выплачивать с каждой зарплаты двадцать пять процентов в течение года. Тетя была убита этим позорным судилищем на глазах земляков. Но люди не дали ей пасть духом. Каждый старался поддержать ее и словом, и делом, понимая, что суд этот был устроен для устрашения народа. Плюс ко всему тяжело заболела бабушка, и мы вынуждены были положить ее в больницу. В нашем третьем отделении была единственная на всю округу больница, куда стекались больные из близлежащих окрестностей. Хоть в одном нам повезло, не пришлось далеко возить. Она пришла туда своими ногами. Мы с тетей, конечно, сопровождали ее.
     То, что мы увидели в больнице, привело нас в ужас. Больница, рассчитанная примерно на двадцать коек, не была готова принять то количество больных, которое буквально обрушилось на нее. Все коридоры, лестничные площадки, все поляны под деревьями вокруг здания были заполнены больными. Прямо на полу лежали полуживые люди: старики, старухи, дети. Умоляющими глазами смотрели они на проходящих мимо людей в надежде получить хоть какую-то помощь. Единственный в больнице врач Муминов, средних лет узбек, не знал, как помочь этим людям. Целыми днями ходил он около больных в белом халате, но отсутствие лекарств и еды делали его абсолютно беспомощным. Он с небольшим своим персоналом следил только за тем, чтобы не началась эпидемия и чтобы регулярно увозили умерших. Каждый день умирали десятки людей - не только в палатах и коридорах, но и на территории, прилегающей к больнице. Некоторые умирали, не попав даже на прием к врачу. Два санитара еле успевали уносить трупы в морг, в качестве которого служила большая землянка, вырытая под деревьями у арыка. Там их принимал старик Иргаш-ака, который, складывая умерших на подводу, приговаривал: О Худа! О Худа! Накрывал их брезентом, и старый одноглазый вол медленно вез их в последний путь на кладбище, где заранее была приготовлена длинная траншея. Иргаш-ака, взывая к милости Аллаха, хоронил этих несчастных в общей могиле. Так продолжалось всю осень и зиму. Бабушка первый день пролежала в коридоре на полу, на второй день освободилась койка в палате, где умерла молодая женщина из деревни Капсихор, и бабушку положили на ее место. В палате было четыре койки с матрасами и простынями. Бабушка радовалась, что впервые за последние месяцы ляжет в нормальную постель с матрасом, подушкой и простынями. "Теперь и умереть не страшно", - пошутила она. Очевидно, врач из чистого милосердия клал людей перед смертью на кровать с матрасом и подушкой. Я каждый день навещал ее и отмечал, что с каждым днем, что она выглядит все хуже. Она сильно похудела, и всякий раз, когда я приходил к ней, пыталась отдать мне свой скудный больничный паек. Я отказывался, зная, что она голодная. Однажды, когда я утром, как обычно, пришел к ней, она уже не могла поднять голову и только смотрела на меня, своими умными, полными слез глазами.
     - Ты не можешь достать мне арбуз, сынок? Последние дни я только об этом и думаю, - сказала она, печально глядя на меня.
     - Я сейчас сбегаю на базар. Сегодня как раз воскресенье и Джума-базар работает. Обязательно добуду, - пообещал я и побежал на базар. Денег у меня не было, я рассчитывал только на свои камушки. Попытки продать их не увенчались успехом. Никто не интересовался ими. Я стал предлагать их продавцам арбузов, но некоторые даже не знали, что это такое. Я сильно нервничал, мне так хотелось принести бабушке арбуз. Старик-узбек, заметив, что я все время кручусь около арбузов, которыми он торговал, спросил: "Ты чего здесь крутишься, или своровать хочешь?"
     - Нет, если бы я хотел своровать, то давно бы своровал, но я не могу это сделать, потому что арбуз просила моя бабушка. Она очень больна, лежит в больнице. Она не станет есть ворованный арбуз, - сказал я, чуть не плача.
     Чем-то я разжалобил старика, он, подозвав к себе, сказал:
     - На, отнеси этот арбуз своей бабушке. Видать, хорошая она женщина, если воспитала такого честного внука.
     Я глазам своим не верил. Он протянул мне спелый арбуз и ничего за него не потребовал. "Есть же на свете добрые люди", - подумал я и, горячо поблагодарив старика, помчался со всех ног в больницу, крепко держа обеими руками арбуз. Когда я прибежал в больницу бабушки в палате не оказалось, и вместо нее лежала уже другая женщина.
     - Сынок, твою бабушку унесли в морг. Она умерла после того, как ты ушел, - сказала ее соседка по палате.
     - Как это умерла? Она же недавно просила принести арбуз, -
     растерялся я.
     - Она специально отослала тебя, сынок, чтоб ты не видел, как она умирает и не испугался. Иди скажи своим. А то ее похоронят в общей могиле. - Не веря словам этой женщины, я побежал к моргу, чтобы убедиться, что она говорит правду.
     - Моя бабушка здесь? - спросил я, подойдя к Иргашу-аке.
     - О Худо*! Кто твоя бабушка? Я не знаю, сынок. Их здесь очень много. И бабушек, и дедушек, и молодых, и старых.
     - Она сегодня умерла. Сказали, понесли в морг. Можно я посмотрю, здесь она или нет, - попросил я, утирая слезы.
     - Не ходи туда, сынок. Ты еще слишком мал. Можешь испугаться. Пусть придут взрослые и посмотрят.
     - Только не увозите ее в общую могилу, мы ее заберем и сами похороним.
     - Хорошо, сынок, очень хорошо, что сами будете хоронить. Я сегодня уже не успею ее схоронить.
     - Вот вам арбуз. Она просила. Не дождалась, умерла, - сказал я сквозь слезы.
     - Иди, сынок. Не теряй времени. Сообщи своим и забирайте свою бабушку. Это хорошо, что сами будете хоронить. А то многих уже и хоронить некому. О Худо! - обращаясь к богу, взмолился старик и провел ладонями по бороде.
     Я побежал на хлопковое поле сообщить тете, какое горе на нас свалилось. Когда я, запыхавшись, подбежал к ней, она сразу поняла, в чем дело.
     - Бабушка? - только и спросила она.
     - Да, умерла, - сказал я и, не удержавшись заплакал, увидев слезы тети. Мы вернулись домой, и тетя стала искать похоронные принадлежности бабушки, которые она так старательно берегла на протяжении всего пути из Крыма.
     - Надо кого-то просить могилу вырыть, - сказала тетя, сдерживая рыдания.
     - Я сам вырою. Я уже умею. Мы с Кемалом это сделаем.
     - Надо лопату где-то достать.
     - Не волнуйся, я у Садыка возьму, похороним бабушку в кишлаке Тентек. Тут близко. Ближе, чем то кладбище, куда возят сейчас всех.
     - Хорошо, сынок, только надо сегодня до захода солнца успеть похоронить. Ты иди копать могилу, а я пойду за женщинами, чтоб ее обмыть перед похоронами и молитвы прочитать.
     Я побежал к прежним своим хозяевам. Они, увидев меня, обрадовались и стали приглашать в дом.
     - Я хочу взять у вас лопату, бабушка моя умерла, надо могилу выкопать, - сказал я.
     - О Худо! - всплеснула руками Шарипа-ага. - Когда это случилось?
     - Сегодня. Надо успеть похоронить до захода солнца, а то увезут и похоронят в общей могиле.
     - Сайд, идите с Рахимом, помогите вырыть могилу, - распорядилась она, обращаясь к сыну. - Энвер, сынок, зайди, перекуси чего-нибудь, небось с утра ничего не ел.
     - Спасибо, но мне некогда, надо могилу рыть, - запротестовал я.
     - Иди, иди, поешь, мы тебе поможем во всем. Поешь и приходи на кладбище, мы тебя там подождем. - Так я и сделал. Хотя я с утра ничего не ел, кусок в горло не лез. Через некоторое время я уже был на кладбище, Садык и его напарник трудились вовсю.
     - Ты иди за бабушкой, а мы скоро закончим, - сказал Садык. - На чем ты собираешься ее везти?
     - Не знаю, не придумал еще.
     - В морге работает Иргаш-ака, он мой дядя. Скажи ему, что Садык просил дать тебе вола с подводой. Он мне не откажет. Понял?
     Я поторопился в больницу.
     Пока я шел, в голову лезли всякие мысли: "Вдруг бабушка не умерла, и это ошибка. Может, она вовсе не в морге, просто ее перевели в другую палату, пока я ходил за арбузом, и забыли. А она лежит там живая и ждет меня". Там я застал тетю и еще нескольких пожилых женщин. Тело бабушки, было обернуто во что-то зеленое. У изголовья старая женщина читала Коран. Я глазам своим не верил. Значит, она действительно умерла. Собравшиеся люди, заплаканная тетя, чтение молитвы - все говорило, что это правда, но так не хотелось в это верить. Я так и видел перед собой ее все понимающие глаза, а в ушах стоял ее тихий голос, просящий принести ей арбуз.
     - Энвер, Энвер! - дважды окликнула тетя, видя, что я не в себе, - не горюй, сынок, мы похороним ее как положено, она это заслужила за свою нелегкую жизнь. Тетя обняла меня и, не выдержав, сама заплакала.
     - Мне надо Иргаша-аку найти, - сказал я, опомнившись, - у него надо попросить телегу и вола, чтобы отвезти бабушку на
     кладбище.
     Когда Иргаш-ака узнал, что я работал у его сестры и что племянник Садык просил дать вола с подводой, он охотно стал помогать нам организовывать похороны.
     - Я сейчас приглашу муллу. Пусть прочитает молитву, - предложил он.
     Мы были рады. Ведь бабушка была верующей, и надо было соблюсти все обряды. Но в то время похоронить, как положено, было крайне затруднительно. После совершения всех обрядов бабушку уложили на подводу, и одноглазый вол не спеша, самостоятельно пошел знакомой ему дорогой в сторону кладбища. Я один шел сзади и всю дорогу плакал. Женщины и тетя остались у морга. По мусульманским обычаям женщины не должны ходить на кладбище. Так, еще не успев повзрослеть, в четырнадцать лет я уже похоронил двоих. Смерть бабушки, которая заменила мне отца и мать, потрясла меня. Теперь я почувствовал себя круглой сиротой, хотя тетя и не выпускала меня из виду и при каждой возможности старалась меня приласкать. После похорон я впал в уныние. Ничего не хотелось делать. Целыми днями сидел дома, и все думал, как жить дальше без бабушки.
     Наступали холода, а наши зимние вещи, наскоро собранные за отведенные нам двадцать минут, уехали с родственниками, о которых не было ни слуху ни духу. После некоторых раздумий я вновь решил поискать работу. Не помирать же с голоду. Кое-как утеплившись, целыми днями ходил по окрестным кишлакам и предлагал свои услуги. Шла война, и местные жители тоже нуждались, поэтому все предпочитали обходиться собственными силами. Работника надо кормить, а кому нужен лишний рот? Б одном из кишлаков на меня напала свора голодных собак. Они окружили меня совсем близко и пытались укусить. Я как мог защищался, но, честно говоря, думал, что это уже конец. Голодные собаки могли загрызть меня до смерти. К счастью, одна из собак, видимо, самая "добрая", встала на мою защиту и укусила одну из нападающих на меня собак. Это меня и спасло. Вся собачья свора набросилась на укушенную собаку, про меня уже забыли, и я, воспользовавшись этим, бросился наутек.
     На другой день мне удалось найти работу в другом кишлаке. Я договорился со стариком-узбеком, что буду носить ему для топки гузапаю - высохшие стебли хлопчатника, которые остаются на поле после уборки урожая хлопка. Вечером, голодный, ждал, когда меня накормят. Когда вся семья села ужинать, меня усадили отдельно у дверей и дали в чашке плов. Узбекский плов я ел впервые. Быстро проглотив его, я еще немного посидел, надеясь, что, может, дадут добавки, но, к сожалению, вместо ожидаемой добавки хозяин протянул мне поднос, с которого они только что ели плов, и сказал:
     - На, оближи масло с подноса.
     Я ко всему был готов, но такого я не ожидал. Мне это показалось очень обидным, и я швырнул поднос на пол.
     - Я вам не собака, чтобы лизать подносы, - выкрикнул я и, хлопнув дверью, ушел.
     Вечером я рассказал тете, почему не остался работать у этого старика. Она приласкала меня и поддержала: "Правильно сделал. Мы, хоть и голодные, но достоинство не потеряли".
     В это время уже пришли холода, и на полях оставалась неубранной часть свеклы, которая замерзла, потому ее и не стали выкапывать. Но даже эту мерзлую свеклу голодным людям не разрешали выкапывать. Находились смельчаки, которые ходили по ночам за этой свеклой, чтобы как-то прокормить своих детей. Однажды я тоже отправился ночью за "подножным кормом". В ту ночь я принес домой целую сумку мороженой свеклы, и тетя была рада, что ее можно сварить и употребить в пищу. Но следующая ночь выдалась неудачной. Когда я пришел на поле и стал выкапывать из мерзлой земли свеклу, то неожиданно наткнулся на женщину, которая лежала на грядке со свеклой в руках. Сначала подумалось, что она просто лежит и отдыхает, я окликнул ее, но она не ответила. Подошел поближе, дотронулся до нее, стал трясти, предположив, что она уснула. Но та не проявляла признаков жизни. И только тогда мне пришло в голову, что она умерла и мертвая лежит с мерзлой свеклой в руке. Мне стало страшно, и я, не оглядываясь, побежал домой без добычи, боясь, что меня может постичь такая же участь. Когда я все рассказал тете, она заплакала и сказала, что женщина эта из Бахчисарая. У нее четверо детей, а сама она была больна, но, чтобы спасти своих детей, ходила ночами за свеклой.
     - А что, у нее никого нет? - спросил я.
     - Муж у нее на фронте, а родственники, как и наши, тоже неизвестно куда попали.
     - Надо же что-то делать, не может же она оставаться в поле, - сказал я.
     Утром я отправился искать детей этой женщины. Жили они в сушильной камере. Соседи, конечно, ничего не знали, они присматривали за детьми, ожидая возвращения матери. Я принес им печальную новость. Одна из женщин, вытирая слезы, сказала: "Нам теперь всем уготована такая судьба. Она умерла от голода. Кормила своих детей, отказывая себе". Я решил пойти в контору к уже знакомому мне начальнику, рассказать обо всем, что случилось, и попросить похоронить. Встретил он меня приветливо, как старого знакомого, и сразу поинтересовался:
     - Как дела, сынок?
     - Ничего хорошего, - сказал я, присаживаясь на стул.
     - Что привело тебя ко мне? Что-нибудь стряслось?
     - Да, - ответил я, не зная, с чего начинать.
     - Ну, рассказывай, не тяни, - поторопил он.
     - На поле умерла женщина. У нее четверо детей, а муж на фронте. Она ходила туда мерзлую свеклу собирать для своих детей. Похоронить ее некому. Она и сейчас там лежит в поле.
     - Откуда ты это знаешь?
     - Я вчера ночью ходил туда, чтобы выкопать немного свеклы, и увидел ее там. Она уже мертвая была.
     Начальник заволновался, видно было, что ему жаль эту несчастную. Немного подумав, он пригласил в кабинет своего помощника и дал указание похоронить женщину, а детей отправить в детский приемник. Вздохнув, он спросил меня:
     - Так ты, значит, ходил ночью в поле мерзлую свеклу собирать? А разве ты не работаешь у Шарипы-апа?
     - Нет, к Садыку недавно вернулся родственник. Он был на фронте. Они вместе пасут скот. Теперь я там не нужен. Несколько дней назад нашел работу у старика Джафара, но оттуда сам ушел, потому что он хотел держать меня за собаку.
     - Как это? Объясни.
     - Я у него проработал целый день, таскал гузапаю, вечером он дал мне немного плова, а вместо добавки сунул мне свой поднос, с которого они ели плов и предложил, чтобы я облизал его. Я швырнул этот поднос и ушел. Теперь я без работы, поэтому приходится по ночам ходить за свеклой.
     - Мне сказали, что ты работал у старика, но почему ушел, я не знал. Тебе надо знать наши обычаи. Если хозяин после еды дает тебе остатки с подноса, чтобы ты съел или облизал все, что осталось, то это он делает из-за уважения к гостю. Вот почему старик Джафар предложил тебе облизать поднос. Наверно, он остался, доволен твоей работой и хотел показать тебе это. Видишь, что может получиться, когда не знаешь обычаи других народов?
     - Я не слышал о таких обычаях, но все равно облизывать подносы не буду и к нему больше никогда не пойду.
     - Куда же теперь ты пойдешь?
     - Никуда. Пока посижу дома, все равно на ноги одеть нечего, а на улице уже холодно.
     Начальник призадумался, видимо, не зная, что со мной делать, потом наконец сказал:
     - Пойдешь ко мне жить? Будешь мне сыном. Если отец придет с фронта, то вернешься к нему. Согласен?
     - Да, только скажите, чем я буду заниматься.
     - Что ты имеешь в виду?
     - Какую работу буду выполнять?
     - Там видно будет. Сейчас мне нужно знать, согласен ты жить у меня или нет.
     - Я уже сказал, что согласен, если будете меня кормить. Он улыбнулся, подойдя ко мне, ласково обнял и сказал:
     - Ну, тогда пошли. Я тебя познакомлю со своей семьей.
     - Мы направились к нему домой, беседуя по дороге на разные темы. Вскоре подошли к высокой стене, где была небольшая калитка. Когда мы вошли во двор, увидели играющих детей и двух женщин, которые в летней кухне готовили еду. В воздухе распространялся приятный запах жареного лука и мяса. Женщина постарше была женой управляющего, а другая, помоложе, (как я узнал позже) была женой ее брата, Мойдына, погибшего на войне. Увидев хозяина и незнакомого мальчика, они вопросительно посмотрели на управляющего, и с любопытством оглядели меня.
     - Вот наш новый сын, о котором я рассказывал вам, - сказал он по-узбекски. - Теперь он будет жить с нами. Познакомьтесь. - Женщины и дети оживились, окружили меня.
     - Как тебя зовут? - спросила жена управляющего.
     - Энвер, - ответил я, старясь не думать о еде, запах которой раздирал мои ноздри.
     - Очень хорошо! Ты не обидишься, если мы будем звать тебя не Энвер, а Мойдын.
     - Как хотите. Мне все равно, - ответил я, чтобы не обидеть
     хозяйку.
     - Вот и хорошо, Мойдынджан. Это моего брата так звали, он погиб на фронте, пусть имя его останется. Ты будешь напоминать
     нам о нем.
     При этих словах другая женщина расплакалась. Так я попал в дом моего спасителя Чотобаева Маматкула, управляющего отделением № 3 совхоза по выращиванию хлопка. Вставал я в шесть утра и до позднего вечера выполнял все, что велели мои покровители. Моя тетя была счастлива, что мне повезло. Многие мои сверстники умирали с голоду и холоду. Я был сыт. Мне сшили из белого материала узкие брюки и рубашку. Поверх рубашки перепоясали платком, подаренным мне хозяином, а на голову надели узбекскую тюбетейку. Теперь я мало отличался от узбекских мальчишек.
     В самые сильные морозы мы, не раздеваясь, ложились спать все в одной комнате, где был сандал - невысокий квадратный столик, который зимой устанавливают в центре комнаты. Под столом - углубление в земляном полу. В это углубление перед сном хозяйка закладывала горящие древесные угли, и накрывала сандал большим, чуть ли не на всю комнату, одеялом. Взрослые и дети влезали под одеяло по периметру сандала ногами к огню и, согревшись, спали до утра. А утром так не хотелось вылезать из-под теплого одеяла, ведь комната не отапливалась. Бывало и такое, что во время сна люди получали ожоги, но с нами этого не случалось, мы своим сандалом были довольны. Надо признать, попал я к добрым людям. Они ни в чем не делали разницы между мной и своими детьми. Я кушал и спал вместе с ними и радовался, что мне так повезло. Единственное, что меня волновало - это отсутствие писем с фронта от отца, хотя я ему писал часто, и положение тети и брата Сетибрама. Время от времени я с разрешения хозяйки навещал их, приносил кое-какую еду. Однажды управляющий, увидев, как я радуюсь, что чем-то могу помочь тете, подозвал меня и сказал:
     - Скажи тете, чтобы завтра пришла в контору, я выпишу ей немного пшеницы.
     Я был бесконечно благодарен этому человеку. Мало того, что он спас меня, он старался помочь и моим родственникам. Тетя получила десять килограммов пшеницы, смешанной с сорняком. Это было целое состояние. Пшеницу можно было перебрать, очистить от сорняков, смолоть в муку. А будет в доме мука - голодная смерть уже не грозит. Я стал работать с еще большим усердием, хозяйка души не чаяла во мне. Мы благополучно перезимовали, все были живы, здоровы, и я, и тетя, и Сетибрам, и у меня не было причин, быть недовольным жизнью.
     Приближалась весна. Все отправленные мною письма на фронт вернулись обратно с пометкой: адресат выбыл. Я не понимал, что это такое. Кто-то из взрослых предположил, что отец, может быть, погиб, потому и письма возвращаются. Я долго горевал и никак не мог смириться с мыслью, что я теперь круглый сирота и должен навсегда остаться в доме моих приемных родителей. Однажды я встретил ту самую женщину из деревни Отузы, которая спасла меня на хлопковом поле.
     - Энвер, как живешь, сынок? - спросила она.
     - Нормально, - ответил я.
     - Почему такой печальный? Может тебя обижают? Говорят, теперь тебя называют Мойдыном.
     - Да, это так, но я не обижаюсь. Моя хозяйка - добрая женщина, ей так нравится. Пусть называет.
     - Какие новости от отца, сынок?
     - Отец мой погиб, тетя.
     - Кто тебе сказал? Что, пришла похоронка?
     - Похоронки не было, но вернулись обратно все мои письма. Взрослые считают, что он погиб.
     - И ты поверил в это? По этому адресу его нет, а по другому его найдут, и он ответит тебе. Может, он попал в госпиталь? Ты, когда писал письма, правильно указывал адрес полевой почты?
     - Да, я списывал адрес с последнего письма отца.
     - Покажи мне его и твои письма, я проверю, - настаивала она.
     Я не стал ей перечить, так как все, что она говорила, показалось мне убедительным. Я пошел с ней к тете, чтоб показать и свои письма, и отцовское. Я протянул ей все семь моих писем, которые вернулись, и письмо отца, которое хранил очень бережно. Это было единственное, что осталось у меня от него. Она долго читала письмо отца и сверяла адреса.
     - Ты по второму адресу писал отцу? - неожиданно спросила она.
     - Я не знаю второго адреса, - удивился я.
     - Вот, смотри. В самом конце, мелким почерком дописан какой-то адрес. Сам прочитай.
     - Я не мог разобрать, что это такое, и не придал этому значения.
     - Это московский адрес. Какое-то шоссе Энтузиастов. И имя какой-то женщины. Меренкова Анна Андреевна. Ты писал по этому адресу? Этой женщине?
     - Нет, не писал, мне и в голову не пришло.
     - Твой отец всегда был дальновидным и умным человеком. Мало ли что случается на войне? Вот он и решил на всякий случай дать другой адрес, чтобы ты не потерял его. Немедленно напиши по этому адресу Анне Андреевне Меренковой. Наверняка она знает, где твой отец и что с ним.
     Она меня убедила, и я, окрыленный, написал по этому адресу следующее письмо: "Уважаемая Анна Андреевна! Здравствуйте! Я потерял своего отца Халилова Абдуллу. По адресу полевой почты его нет. Если вы знаете, где он, то сообщите ему, что нас ночью солдаты вывезли из деревни, посадили в вагоны и привезли в Узбекистан. Я жив и здоров. Бабушка умерла, и я ее похоронил. Тетя и Сетибрам живы. Я теперь живу у моего хозяина - Чотобаева Маматкула. Мой адрес: Узбекская СССР, Ташкентская обл, Беговатский район, хлопковый совхоз, ДВЗ №1, отделение №3, Чотобаеву Маматкулу (для Халилова Энвера). До свидания, Энвер".
     Каково же было мое удивление и моих хозяев тоже, когда через месяц пришел денежный перевод на имя Чотобаева с пометкой, что перевод для Энвера. Никто не мог понять, в чем дело, даже на почте не могли разобраться, от кого этот перевод. Все оказалось очень просто. Получив мое письмо, Анна Андреевна написала отцу по адресу полевой почты и, таким образом, почти через год я вновь получил от отца весточку в виде денежного перевода. Но я все равно ничего не знал о нем, так как адреса отправителя не было. Я был рад, что у нас появились деньги, и побежал к тете, чтобы обрадовать ее.
     - Тетя, я получил деньги по почте, - сказал я, запыхавшись.
     - Откуда деньги? Кто прислал? - не верила своим глазам тетя, перебирая руками деньги.
     - Не знаю. Наверное, Сталин из Москвы прислал, - пытался я шутить.
     - Серьезно, откуда деньги? - строго спросила тетя, уже не доверяя моим словам.
     - Я правда не знаю. Может, прислала та женщина, которой я написал по поводу отца. Может, отец прислал, узнав от нее мой адрес. Не написал, кто прислал, потому что запрещают им вести переписку с нами. Да ты не волнуйся, деньги не ворованные, ты можешь тратить их по своему усмотрению.
     - Хорошо, сынок, я подумаю, что на эти деньги купить для всех. Радостный, я вернулся к своим хозяевам, надо было закончить
     работы. Оставалось накормить скотину, полить огород и сходить за водой. Впервые за последний год у меня было хорошее настроение, я обратил внимание, что могу и засмеяться, наблюдая проказы младшего сына хозяина. В эти дни счастье улыбнулось мне еще раз. Мне передали, что какой-то мужчина, средних лет, кореец, разыскивает кого-то, кто по всем приметам походил на меня. Когда он убедился, что нужен ему именно я, то спросил:
     - Ты продаешь камушки для зажигалок?
     - Да, а что?
     - Хочу купить. Почем продаешь?
     - Как на базаре.
     - У тебя их много?
     - Сколько надо, столько найду.
     - Я все заберу, если уступишь в цене.
     - Уступлю, если возьмешь сто штук.
     - Хорошо, возьму, а сколько уступишь? - продолжал он торговаться.
     Я не знал, что ответить и сказал, что окончательную цену назову, когда тетя придет с работы. Мы договорились встретиться с ним вечером и закончить нашу сделку. Когда тетя вернулась домой, я обговорил с ней цену на камушки и продал их все этому корейцу. Таким образом, у нас образовалась определенная сумма денег, и мы прикидывали, как их лучше потратить.
     - Слава Аллаху, он услышал наши молитвы и помогает нам. Что на эти деньги будем покупать? Ты как думаешь, Энвер? - спросила тетя, улыбаясь. Давно я не видел улыбки на ее лице.
     - Помнишь, ты мне рассказывала про своего первого мужа Сеита, как он разбогател?
     - Помню. Я тоже об этом подумала. Неплохо бы купить взрослую козу, чтобы ее можно было доить. Будет в доме молоко. А если появятся козлята, то можно их продать и купить что-нибудь из одежды, - строила планы на будущее тетя.
     - Согласен. Давай купим хорошую козу, - поддержал я ее, и на этом вопрос о том, как с умом потратить свалившиеся на нас столь неожиданно деньги, был исчерпан.
     Приближалась годовщина нашего выселения из Крыма и почти одновременно пришла весть об окончании войны. Как все радовались этой новости, как ждали, как надеялись, что скоро вернутся отцы, мужья, братья и сыновья! С их возвращением связывали надежды на лучшее. Все, кому удалось, кому посчастливилось выжить в этих нечеловеческих условиях, понемногу приспосабливались и к климату, и к местным нравам. Тетя купила козу с козленком, и мы не могли нарадоваться. Чтобы молоко доставалось не только козленку, но и нам с Сетибрамом, тетя на вымя козы сшила специальную торбу, как это делали местные жители, и радовались молоку не меньше, чем козленок. Я продолжал жить и работать у моего покровителя Чотобаева.
     - Владимир Васильевич, не кажется ли вам, что я сегодня слишком разговорился. Если не возражаете, давайте оставим что-нибудь и на завтра. Да и тяжело вспоминать то время, когда народ был поставлен на грань выживания.
     - Я не возражаю, - согласился Серегин.
     На этом закончился еще один допрос бывшего спецпереселенца, ныне подследственного Халилова Энвера, крымского татарина, помещенного в надежный каземат - Бутырскую тюрьму в Москве. Стоило бы призадуматься над одним существенным вопросом: за что же он так преследовался органами и подвергался таким допросам? Ответ может быть один: за то, что родился в Крыму, в семье крымского татарина. Это и являлось его единственной виной. Все, кто родился после депортации, тоже несли на себе клеймо предателей и изменников Родины. Виновными по национальному признаку оказались многие народы в период сталинских репрессий. Родные очаги вынуждены были покинуть - корейцы, курды, немцы, карачаевцы, калмыки, чеченцы, крымские татары, ингуши, греки, месхетинские турки и представители других народов, чья вина была лишь в том, что они представляют малочисленные народы, которые можно было изгнать с родных земель за одну ночь. Вряд ли такое можно было сотворить с многочисленным народом - за одну ночь тут не управиться. Последствия этой чудовищной акции испытают до настоящего времени все эти народы, так как все перечисленные народы были ущемлены в праве учиться на родном языке, издавать книги и развивать национальную культуру. Это был настоящий геноцид, призванный или уничтожить, или растворить эти народы в других.

 
« Предыдущая статья   Следующая статья »

Републикация любых материалов сайта допускается только по согласованию с редакцией и обязательной ссылкой.
По всем вопросам обращайтесь по email: info@kirimtatar.com

Rambler's Top100