Главная Крымскотатарская проблема Исследования Исторический архив
Главная
Операция "Крымская легенда". Глава 18 Печать
Эдем Оразлы   
06.05.2009 г.

Глава 18

     Первая ночь в ссылке была спокойной. Люди, сраженные усталостью, крепко уснули на голой земле, впервые за долгое время не слыша стука колес, скрежета тормозов и паровозных гудков. Измученные дальним переездом, мы просыпались в надежде, что кончились наши мучения. Мы еще не знали, что загадочное название ДВЗ №1 означает "Дальняя высылочная зона №1", что здесь кругом бескрайние хлопковые поля и нам теперь предстоит долгое время жить, вернее выживать, приспосабливаясь к новым нелегким условиям, к непривычной для нас обстановке и климату. Нас ожидала работа на хлопковых полях, и унизительная обязанность находиться под строгим контролем и учетом спецкомендатур, отсутствие права выезда из мест проживания. Нам предстояло жить с клеймом "предателей". Проснувшись, мы увидели стоявших неподалеку от нас женщин и детей. Они тихо о чем-то переговаривались на не совсем понятном нам языке. Это были местные жители - узбеки, которые, узнав, что ночью кого-то привезли, пришли посмотреть на нас. Мы тоже рассматривали их с нескрываемым любопытством, понимая, что нам предстоит жить с ними рядом. Я лежал и изучал взглядом немолодых женщин, которые о чем-то оживленно говорили. Я пытался понять, о чем, но смысла разговора не улавливал, хотя многие слова были мне понятны. По их жестам, мимике и некоторым словам, которые я понимал, можно было уяснить, что они нам сочувствуют и просят бога помочь нам, несчастным. Недалеко от них стоял босой мальчишка примерно моего возраста, одетый во все белое, с тюбетейкой на голове.
     - Как тебя зовут? - спросил я его по-русски.
     - Нима? - ответил он вопросом на вопрос, и я понял, что он не понимает по-русски.
     Я повторил вопрос по-татарски, но он опять не понял.
     - Меня зовут Энвер, - сказал я, показывая на себя. - А тебя как?..
     - Джура! - ответил он, обрадовавшись, что наконец понял меня.
     Так я познакомился с первым в моей жизни узбеком, который стал рассказывать, что два дня назад привезли таких, как мы, и они живут в большом сарае, где осенью сушат хлопок.
     - Покажи мне это место, - попросил я, думая, что это могут быть наши родственники, уехавшие раньше нас с нашими вещами.
     Когда я вошел в этот сарай, то ужаснулся. Помещение примерно в тридцать метров длиной было без окон. На земляном полу сидели и лежали измученные люди, разделившись по группам, очевидно, по семьям. Они с любопытством уставились на меня.
     - Вы из какого района? - спросил я.
     - Бахчисарайские мы, сынок.
     - Сам-то откуда? - отозвалась пожилая женщина, сидевшая недалеко от дверей.
     - Из Судакского района, из деревни Козы. Среди вас нет моих земляков?
     - Нет, сынок. Когда вас привезли?
     - Ночью. Мы там, у дороги, под деревьями спали.
     - Не слыхали новость? Говорят, Сталин приказал вернуть нас обратно в Крым.
     - Слыхал, но мы не очень верим в_это.
     - Почему? Говорят, когда ему доложили про нас, то он сказал: "Немедленно вернуть всех домой". Вот мы и ждем, узлы свои не
     развязываем.
     - Хорошо бы, если б это было так, но моя тетя не верит в это.
     - А почему, сынок?
     - Не знаю. Она уже была в Сибири в ссылке, может быть, поэтому.
     Некоторые обитатели сарая стали подходить ко мне в надежде узнать какую-нибудь новость. Меня до сих пор интересует, кто распространял эти слухи. Ведь всех переселенцев разбросали по разным областям Узбекистана, по другим республикам Средней Азии, и связь между ними была запрещена. Однако везде, как потом выяснится, ходили одни и те же слухи о скором возвращении нас домой. Может, это придумывалось самим народом, чтобы была хоть какая-то надежда на лучшее? Ведь многие верили в мудрость и непогрешимость "вождя народов". А может, все это придумывалось в недрах карательных органов, чтобы смягчить возможный гнев и протест народа. Как бы там ни было, но эти слухи очень повредили нам и стоили многих человеческих жизней. После того как нас привезли к месту ссылки, надо было, не теряя времени, приспосабливаться к новым условиям, а многие, поверив этим "легендам", в ожидании обратного пути теряли последние силы и средства, продавали или меняли последние вещи на еду, а когда уже не было больше обменивать, стали умирать с голоду.
     Пока я разговаривал с этими людьми, мой новый знакомый Джура с любопытством разглядывал обитателей сарая, этакой огромной сушильной камеры, стоя на некотором расстоянии от меня. Когда я убедился, что среди них моих родственников нет, я вышел на улицу и направился к своим под деревья. Джура всюду сопровождал меня, вероятно, ему было интересно наблюдать за новыми людьми.
     - Ты где живешь? - спросил я по-татарски.
     - Нима? - произнес он свое излюбленное слово, и я понял, что с первого раза он меня не понимает. Мне приходилось повторять одну и ту же фразу по нескольку раз, искать понятные для него татарские слова. Понемногу мы стали находить общий язык, и я узнал, что у него тоже есть бабушка, а живет он с матерью и братом, отец, так же, как и мой, на фронте. Мы долго ходили с ним по местности в поисках там жилья, но ничего приличного не попадалось, пока Джура не привел меня на окраину кишлака, где стоял заброшенный дом. Это была лачуга из глиняных комков, напоминающих батончики белого хлеба. Крыша была покрыта камышом и замазана глиной. Комната оказалась размером три на четыре метра. Окно, чуть меньше моего портфеля, представляло собой кусок стекла, вставленного прямо в стену и замазанного по краям глиной. Вместо дверей висела грязная и рваная мешковина. Не найдя ничего лучшего, я вернулся к своим и рассказал про эту лачугу. Тетя внимательно выслушала меня и решительно сказала:
     - Нечего ждать, когда Сталин вернет нас домой. Не для того нас везли через всю страну. Пойдем посмотрим, что за дом ты нашел.
     - Я тоже хочу с вами жить, если не возражаете, - вмешалась в наш разговор Эсма.
     - Правильно, дочка, - поддержала бабушка, - тебе одной с ребенком трудно придется. Лучше жить вместе, - заключила она.
     - Хорошо, пошли посмотрим, что за дом, - предложила тетя Эсма. - Тетя Мерьем, посмотрите за Гульнар, пожалуйста, пока меня не будет.
     - Не беспокойся, дочка, идите, идите. Я посижу с ней, - согласилась бабушка, ласково поглаживая девочку по голове.
     Тетя, увидев эту жалкую лачугу, схватилась за голову. После двухэтажных домов, которые мы оставили в Крыму, это жилище могло сойти разве что за собачью конуру. Тетя молчала, и, похоже, о чем-то сосредоточенно думала. Эсма вошла в дом и тут же вышла, убедившись, что дом, хоть и нежилой, но чистый.
     - Ну, что будем делать? - спросила она у тети.
     - Придется для начала обосноваться здесь, а там видно будет. Все лучше, чем под деревьями спать, - ответила тетя, чуть не плача.
     Вторую ночь мы уже провели уже под крышей. В углу комнаты прежним хозяином был сооружен очаг со сквозным отверстием на крыше, это позволяло нам готовить еду прямо в комнате.
     Через три дня нас всех собрали и объявили, что без особого разрешения из хутора выезжать никуда нельзя, а завтра всем надо выходить на поля обрабатывать хлопок. За это нас будут кормить. Так начались наши первые дни в изгнании. Знойное среднеазиатское солнце после мягкого крымского климата сыграло свою роковую роль в жизни переселенцев. Привыкшие к чистой горной родниковой воде, мы не могли пить мутную воду из арыков, которой поливали хлопковые поля. Все искали прозрачную воду и, как правило, брали ее где-нибудь в прудах, и этим, не подозревая, сами себя губили. В этой непереносимой жаре вода в прудах была заражена микробами, которые вызывали острые кишечные заболевания. Дизентерия и малярия были обычным делом. Люди умирали семьями, особенно много умирало детей. Эти первые месяцы унесли более ста тысяч человек - почти половину депортированных.
     Я преклоняюсь перед своей бабушкой, которая с помощью разных отваров из трав спасла не один десяток человеческих жизней.
     Голод заставил меня вместе со взрослыми выходить на работу. Только в поле, выполнив норму, можно было получить еду - чашку густого супа, приготовленного из местного растения джугары. А работа была настоящей пыткой. Под палящим июньским солнцем надо было прополоть грядку хлопчатника километровой длины, от начала поля до конца, под неусыпным надзором бригадира, который все время грозился, если что не так, лишить обеда. На пятый день работы со мной случилось что-то непонятное. Где-то на середине поля я потерял сознание и упал. Меня перетащили под деревья к арыку, недалеко от кухни. Когда я пришел в себя, то у меня перед глазами все кружилось, и всех я видел, как в тумане, не понимая во сне это или наяву.
     - Пришел в себя. Живой? - услышал я чей-то женский голос.
     - У него это от голода, смотри, какой он бледный, - добавила другая.
     - Может, солнечный удар, вон какая стоит жара. Как тут ребенку выдержать, - возмущалась первая, которую я узнал, когда немного пришел в себя.
     Она была хорошей знакомой моих родителей. Из деревни Отузы. Она то и дело вытирала мне лицо мокрым платком, пытаясь привести меня в чувство. Вокруг меня столпились женщины, все сочувствовали и жалели меня. Не помню, сколько я так пролежал. Очнулся, когда люди стали разбегаться по своим рабочим местам, увидев приближающегося на лошади управляющего - кому охота гневить начальство. А тот, еще издали, заметив неработающую группу людей, стал кричать, угрожать, что оставит без обеда. Когда он подъехал к нам, то около меня осталась только та самая женщина из деревни Отузы, которая продолжала обтирать мое лицо мокрым платочком.
     - Что случилось, почему бросили работу? - набросился он на нас.
     - Мальчик умирает, товарищ управляющий, надо его спасать. Я знаю его семью. У него отец на фронте. Он у него единственный сын. Мать у него умерла.
     - Как это случилось? - спросил управляющий, слезая с лошади.
     - Упал и все, вот сейчас немного ожил, - продолжала моя покровительница.
     Он подошел ко мне, пощупал лоб, взял мою руку, подержал
     немного и, вздохнув, сказал:
     - Передайте поварихе, как будет готов обед, пусть накормит его досыта. - Потом обратился ко мне. - Завтра можешь не выходить на работу, утром приходи ко мне в контору, я тебе найду другую работу.
     Я, конечно, страшно обрадовался. "Неужели мне больше не придется выдирать эти проклятые сорняки под палящими лучами солнца?" - думал я, лежа под деревьями. Когда вернулся домой, бабушка, как всегда, поинтересовалась, все ли у меня в порядке. Внимательно посмотрев на меня, спросила:
     - Хорошо сегодня кормили?
     - Да. Впервые после того, как выехали из Крыма, наелся досыта. - Я не стал рассказывать ей о моих злоключениях, чтобы не расстраивать, но уйти от разговора на эту тему мне не удалось, так как к нам зашла моя благодетельница, чтобы убедиться в том, что я жив-здоров.
     Бабушка, узнав от нее обо всем, что случилось, расстроилась, решила, что я слишком бледен и стала меня чем-то поить. Я выпил приготовленный ею отвар, и, лежа на сухой траве, которую мы к этому времени насушили в достаточном количестве и подстелили под себя, думал о том, как я завтра пойду в контору к управляющему.
     Когда вечером с работы вернулись усталые Эсма и тетя, то бабушка уже у порога первым делом спросила:
     - У вас все в порядке? А то у Энвера сегодня случился обморок на поле. Я его больше на работу не пущу.
     - Я и так не пойду, - сказал я, - меня пригласил к себе управляющий. Сказал, что теперь не буду работать в поле.
     Этот день оказался поворотным в моей судьбе. Управляющий встретил меня, как старого знакомого, и долго беседовал со мной в кабинете.
     - Как тебя зовут? - спросил он.
     - Энвер Халилов.
     - Мать есть?
     - Нет, умерла, есть бабушка и тетя с сыном.
     - Где они живут?
     - На самой окраине кишлака.
     - Понял, в домике покойного Атабаева.
     - Не знаю, чей это дом, но мы туда поселились, так как нам некуда было деваться.
     - А где твой отец? - продолжал он интересоваться.
     - На фронте, вот его письмо, - сказал я, вытаскивая из кармана мятый треугольник. - Он офицер, - добавил я.
     Управляющий осторожно взял письмо, положил на стол и, разглаживая мятые края, спросил:
     - Говорят, ты единственный сын у отца, это правда?
     - Да, больше у него детей нет, - подтвердил я, не понимая, зачем ему такие подробности.
     - До окончания войны, пока не вернется с фронта отец, надо постараться выжить, сынок. Отцу твоему будет обидно, если он вернется с фронта живым, а тебя потеряет. Пойдешь в дом работать к старой женщине? Она тебя будет кормить, а ты будешь помогать ей по хозяйству. У нее сын, как и твой отец, на фронте. В доме нет мужчин, чтобы держать в порядке хозяйство, ты ей заменишь сына.
     Я не стал раздумывать и сразу согласился, услышав, что меня там будут кормить. Он сам повел меня к этой женщине, которая жила в нескольких километрах от нашего хутора в кишлаке Тентек. Старая узбечка встретила меня очень ласково, обнимала и при этом что-то приговаривала. Она познакомила меня со своей невесткой и пятилетним внуком Юлдашем. Сын ее был на фронте, и она каждый день молила бога, чтобы он остался жив. Она подробно объяснила мне мои обязанности: уход за скотиной, работа на огороде, заготовка дров и обеспечение питьевой водой. Для меня это не представляло большой трудности, я и раньше занимался этим, так что моя новая работа меня вполне устраивала. К моему счастью, семья оказалась доброй, все относилась ко мне ласково, кормили за общим столом. Я часто с разрешения хозяйки бегал к своим, чтобы узнать о новостях, и все время думал: "Вот было бы здорово, если бы слух о том, что Сталин вернет нас в Крым, оказался правдой". И почему-то очень боялся, что всех вернут, а меня забудут в этом кишлаке.
     Однажды, когда я в очередной раз прибежал к своим, застал бабушку очень взволнованной: она не могла найти Сетибрама.
     - Уже целый час ищут его, и никто не знает, где он, - говорила она чуть не плача, крепко держа за руку Гульнар, дочь Эсма, чтобы и ее тоже не потерять. Я тоже начал поиски, надеясь, что он скоро найдется. Ведь он был не такой уж маленький, около восьми лет. Но все мои поиски не увенчались успехом. Я спрашивал о нем всех подряд, описывая, как он выглядит, и рост и одежду, пока не напал на след. Одна женщина сказала, что видела двоих ребят, которые сидели у остановки местного транспорта - мотовоза.
     - Один живет, я знаю, в сарае, где сушат хлопок, другой, может, был твой брат. - Я побежал в знакомую мне сушилку в надежде найти Сетибрама, но, к сожалению, его там не было, но зато я нашел того мальчика, о котором говорила женщина.
     - Ты видел сегодня Сетибрама? - спросил я.
     - Да, видел, - ответил он испуганно, заметив, наверное, что я очень взволнован.
     - Где он сейчас?
     - Он на мотовозе поехал в Крым, - ответил мальчик серьезно, - мы хотели ехать вместе, но потом я передумал.
     Я похолодел. Один раз в сутки приходит и уходит этот мотовоз, единственный вид транспорта в этом богом забытом краю. Я был в отчаянии. Город Беговат находился от нас за тридцать пять километров. Я помчался на хлопковое поле, где работала тетя, чтобы сообщить ей о случившемся, пока не поздно. Бедная тетя, узнав о пропаже сына, чуть не лишилась чувств. Бросив все, она побежала искать хоть какой-нибудь транспорт, чтобы доехать до Беговата. Но все напрасно.
     - Я пойду пешком, - решила она.
     - Я с тобой, вдвоем мы быстрее отыщем его, - сказал я, с неменьшей уверенностью в голосе, чтобы тетя не отказалась от моих услуг.
     Мы шли всю ночь. Хорошо, что ночь была лунная, и мы, взяв за ориентир рельсы узкоколейной железной дороги, почти трусцой добрались до конечной остановки. Я еле поспевал за тетей и поражался ее выносливости. Откуда у нее силы? Ведь она целый день работала в поле. Конечно, ее подгонял страх потерять единственного сына. Ведь на Урале она уже потеряла четверых детей, так неужели суждено потерять и этого ребенка? Не знаю, о чем она думала всю дорогу. Говорили мы мало. Когда прибыли к конечной остановке мотовоза, там никого не было, так как мотовоз отправлялся во второй половине дня. Поэтому и людей не было, так что спросить было не у кого. Неподалеку стояла будка стрелочника, и мне пришло в голову поинтересоваться у него беглецом. Когда я постучал в дверь, из будки послышался женский голос, и вскоре появилась сама хозяйка. Протирая глаза, она спросила, что мне надо в столь ранний час. По всему было видно: она недовольна тем, что ее разбудили, хотя она и не должна была спать во время дежурства.
     - Не видели мальчика лет восьми? - спросил я.
     - Какого еще мальчика? Небольшого роста татарчонок?
     - Да, небольшого роста. А вы его видели?
     - Как же не увидеть такого? - продолжала стрелочница. - Вчера, видите ли, приехал вечером на мотовозе, уселся у железной дороги и стал ждать поезда, который отправится в Крым. Я долго с ним разговаривала. Он, хоть и плохо говорит по-русски, но я поняла, что он твердо решил ехать в Крым. Здесь ему не нравится.
     - Где он сейчас? - торопил я женщину, чтобы скорей найти его.
     - Его увела какая-то женщина, татарка, - ответила стрелочница.
     - Куда увела? - умоляюще спросила тетя.
     - Как куда? - удивилась стрелочница, - туда, где теперь живут все татары, ну, кого выслали из Крыма. Вон там, за железной дорогой, где начинается голодная степь, - сказала она, показывая рукой в том направлении, по которому мы должны были идти в поисках этой голодной степи. - Думаю, там вы его найдете.
     - Дай бог тебе здоровья, - повторяла тетя, не зная, как отблагодарить эту женщину.
     Мы, конечно, нашли это место, где жили теперь переселенцы. На окраине города были вырыты землянки, образовавшие целую улицу. Когда мы с тетей вошли в первую из них, то вначале ничего не могли разглядеть - так там было темно. Пока глаза не привыкли, мы долго стояли у входа, прислушиваясь к голосам женщин и детей. Молодая женщина, увидев нас, подошла, спросила:
     - Вы к кому? Кто вам нужен?
     - Я ищу сына, он потерялся, говорят его сюда привели.
     - Этот мальчик ваш сын? Хорош! Он собрался ехать в Крым. Вы знаете об этом?
     - Да, мне сказали. Где он?
     - Его забрала к себе тетя Мунивер - наша учительница, она живет в пятой землянке. Пойдемте, я вас провожу.
     В пятой землянке мы увидели нашего беглеца, мирно спящего на земляном полу вместе с другими детьми в дальнем углу. Тетя засияла от радости, увидев своего сына живым и невредимым. Она подошла к нему, погладила по голове и повернулась к женщине, которая стояла рядом, улыбаясь.
     - Это ваши дети? - спросила тетя.
     - Да, все трое мои. Думала, где три, там и четвертый не помешает.
     - Как я вам благодарна за то, что приютили моего сорванца. Надо же, что надумал! В Крым вернуться!
     - Да, дети все наши разговоры по-своему воспринимают. Они ведь все время слышат о Крыме, о том, что Сталин приказал нас вернуть назад, вот он, не дожидаясь, сам решил вернуться. Хороший мальчик, с характером. Мне такие нравится. Поэтому я и взяла его с собой.
     - Спасибо вам за вашу доброту. Дай бог здоровья вам и вашим детям. Я не знаю, как вас отблагодарить.
     - Не беспокойтесь. Спасибо за пожелания. Сейчас для нас самое главное - это здоровье наших детей. Любой ценой надо их спасти. Они наше будущее. Если они погибнут, то мы как народ исчезнем с лица земли.
     - Вы сами-то откуда будете? - спросила тетя.
     - Из Бахчисарая. До войны работала учительницей. Мужа расстреляли немцы. Вся моя надежда теперь - мои дети. Все силы приложу, чтобы вырастить их.
     - Значит, у вас тоже ходят слухи, что Сталин обещал нас вернуть? - задала наболевший вопрос тетя.
     - Да, еще в пути кто-то распустил эти слухи, по-моему специально, чтобы мы по-прежнему верили в нашего великого и справедливого вождя. Не верьте этим сказкам. Он еще в тридцатые годы показал свою жестокость. Помните, как крестьян раскулачивали да интеллигенцию уничтожали? Сейчас эта жестокость проявилась с еще большей силой. Ведь идет война, и кто посмеет ему возразить?
     - Я тоже так думаю, - поддержала взволнованная тетя, - в тридцатые годы я и сама попала под раскулачивание. Потеряла в ссылке четверых детей и мужа. Вот только этот сорванец у меня и остался. Всю ночь бежали по рельсам, чтобы не потерять его. Чудом нашли.
     Женщины, повидавшие на своем веку немало горя, долго еще говорили о том, о сем, пока не стали просыпаться дети. Проснулся и наш беглец. Увидев мать, он бросился к ней. Я был настроен более решительно и считал, что его следует наказать. Но, посмотрев на счастливое лицо тети, на ее глаза, излучавшие радость, тепло и материнское счастье, утратил свою решимость, и мне уже расхотелось его наказывать.
     - Ну, побывал в Крыму? А теперь пойдем в "Зону" №1, там для таких, как ты, беглецов, самое место.
     Он понял мой юмор и, подражая боксерам, попытался несколько раз нанести мне удары, так, как я его учил. Почему-то бабушка всегда ругала нас за это.
     Мотовоз отправлялся после полудня, и мы использовали оставшееся время для поисков своих близких - вдруг в какой-нибудь из землянок отыщутся? К сожалению, люди, жившие в этих землянках были из Бахчисарая, не из нашего района. Всюду было одно и то же. Землянки забиты стариками и женщинами. Все лежат на земле. Окон и дверей нет. Пищу готовят на улице. За водой ходят за несколько километров. Спустя много лет, я интересовался судьбами этих людей у жителей Беговата. А землянки просуществовали еще не один год, пока люди постепенно не обустроились и не выбрались из них. Кто не смог это сделать, наверно, там и поумирали.
     - Вот такая информация для размышления вам, Владимир Васильевич, - сказал Энвер, заканчивая свое повествование о печальных днях своей жизни в изгнании.

 
« Предыдущая статья   Следующая статья »

Републикация любых материалов сайта допускается только по согласованию с редакцией и обязательной ссылкой.
По всем вопросам обращайтесь по email: info@kirimtatar.com

Rambler's Top100