Главная Крымскотатарская проблема Исследования Исторический архив
Главная
Операция "Крымская легенда". Глава 17 Печать
Эдем Оразлы   
06.05.2009 г.

Глава 17

     - Продолжим вчерашнюю тему разговора, - сказал Серегин Энверу, когда его привели на допрос на следующий день.
     - Вчера я рассказал о ваших показаниях полковникам Смирнову и Корягину, которые интересовались ходом следствия.
     - Не торопили с окончанием следствия? - спросил Энвер.
     - Нет, наоборот, считают, что мы плодотворно работаем.
     - Хорошо уже то, что Корягин не считает меня больше шпионом какой-то страны.
     - Не забывайте об общей обстановке в стране.
     - Я не знаю, какая за стенами тюрьмы обстановка, но твердо уверен в одном: в отношении моего и других народов, депортированных в годы войны, была допущена вопиющая несправедливость и неоправданная жестокость.
     - Оставим политику, давайте продолжим работу.
     - Простите, я немного разволновался. Не могу спокойно говорить об этом.
     - Я понимаю ваше волнение, но нам надо работать, - сказал Серегин, приготовившись записывать показания подследственного.
     - Я остановился на том, что мы оставили позади себя Саратов. Незадолго до этого двери всех вагонов были вновь закрыты. Мы долго ехали в темноте. На сей раз мы не рискнули самовольно открыть двери, напуганные автоматными очередями, доносившимися от задних вагонов. Иногда охранники сами открывали вагоны, чтобы задать свой обычный вопрос:
     - Трупов нет?
     Измученные люди отвечали, что пока живы, и охранники шли к другому вагону. Когда проезжали по территории Казахстана, где не было следов войны, местное население, которое не испытало на себе все ее ужасы, сочувственно относилось к нам - переселенцам. Они понятия не имели о трагедии целого народа, но, увидев измученных голодных детей, стариков и женщин, говоривших на понятном им языке, старались по возможности помочь. На каждой остановке я бегал со своим "товаром" на базарчик, чтобы поменять на еду. Но никто не интересовался моими камушками. Пожилая казашка, которая торговала вареной картошкой, увидев как я расстроился, что не могу у нее купить картошку, спросила по-казахски:
     - Мама у тебя есть?
     - Нет, умерла. Я с бабушкой и тетей, - ответил ей по-татарски.
     - Куда вы едете? - поинтересовалась она.
     - Не знаю, нас посадили в вагоны и повезли. А куда - никто не знает.
     - А отец у тебя живой?
     - Да, мы от него получили письмо перед самым отъездом, он на фронте, командир танка, - похвастался я.
     Она сочувственно покачала головой и дала мне пять картофелин.
     - На, покушай, сынок, видно, вы очень голодные и натерпелись в пути.
     Я поблагодарил добрую женщину, и, положив в карман добычу, побежал к вагону, чтобы обрадовать бабушку и тетю. Но там меня ожидало зрелище, которое я запомнил на всю жизнь. В те дни все мы были в нервном напряжении, и только надежда на то, что произошла какая-то чудовищная ошибка и что все, может быть, изменится, давала силы выживания в тех нечеловеческих условиях. Кем-то был запущен слух, что о нашем переселении узнал товарищ Сталин, который якобы приказал вернуть нас на родину. Многие верили в мудрость вождя и стойко переносили тяготы тех дней. А вот моя тетя Тотай, которая уже однажды, в тридцатых годах, испытала, что такое выселение, которая не понаслышке знала о лесозаготовках в трескучие морозы в сибирских лесах, не верила в эти слухи и, собрав волю в кулак, старалась сдерживать эмоции. Но когда мы проезжали станцию Уральск и пересекали реку Урал, нервы ее не выдержали, она в истерике начала кричать, плакать, стучать кулаками по стене вагона, повторяя: "Опять Урал!" Бабушка, которая лучше всех понимала, что происходит в душе бедной тети Тотай, пыталась как-то успокоить и ее, и Сетибрама, который всегда, когда плакала мать, тоже принимался плакать. Тетя Тотай одной рукой обняла меня, другой - сына и, прижав нас к себе покрепче, сказала:
     - Сынок, не плачь, впереди лето, до морозов еще далеко, как-нибудь проживем, может, и вещи наши найдутся.
     - Тетя, мне добрая женщина-казашка вот что дала, - сказал я, извлекая из кармана драгоценные картофелины.
     - Казашка, говоришь?
     - Да, мы уже по Казахстану едем. Нас не в Сибирь везут, - продолжал я, видя, что тетя заинтересовалась этим.
     - По Казахстану, говоришь?
     - Да, это уже Казахстан. Я по картам из учебника по географии смотрел.
     - А почему тогда станция называется Уральск?
     - Потому, что здесь протекает река Урал, - разъяснял я, понимая, что это для нее очень важно.
     Она немного успокоилась, когда поняла, что ее волнения были напрасны, и ей не придется, как в те тридцатые годы, наравне с мужчинами в трескучие морозы рубить лес. Как только тетя пришла в себя, женщины, напуганные ее истерикой и столпившиеся вокруг ее, расселись по своим местам и опять предались своим невеселым мыслям. Дедушке Решиту становилось все хуже. Мы с Кемалом то и дело подходили к нему, предлагая свои услуги, иногда он принимал нашу помощь, но чаще отказывался, показывая взглядом, что он очень нам благодарен. Он совершенно отказывался от еды, давая понять, что надо кормить детей, чтобы они выжили. Состояние его все ухудшалось с каждым днем, и мы не знали, как ему помочь. Эсма все глаза проплакала, стараясь хоть как-то облегчить страдания старика. Я подсел к нему и, очистив картошку, предложил ему. Еле слышным голосом он сказал что-то невнятное, но по глазам я понял, что он отказывается от еды. Эсма, которая тоже сидела рядом, сказала:
     - Он уже третьи сутки ничего не ест. Отказывается от пищи, чтобы детям больше досталось. Разве можно так? Ведь он умрет от голода, - говорила Эсма, вытирая слезы.
     Дедушка Решит, конечно, слышал жалобы невестки, но никак не реагировал. Он лежал с закрытыми глазами и, наверное, думал только об одном: "Скорей бы кончились эти мучения, чтобы не быть обузой не только своей невестке, но и всему вагону".
     - Как я уже говорил, мы ехали по Казахстану, куда враг не добрался, но все равно война коснулась всех. На базарчиках можно было видеть инвалидов-казахов. Люди были бедно одеты и продавали скудные продукты, чтобы что-то купить или обменять на рынке. В нашем вагоне только и делали, что перебирали свои вещи, чтобы обменять на еду. Хорошо продавались женские цветастые платки или косынки. Это спасало нас от голода. Мой "товар" не пользовался спросом, но иногда какой-нибудь солдат-инвалид покупал и мои камни, и тогда мы тоже имели возможность что-то добавить в общую копилку продуктов. Так мы и ехали по казахским просторам, пока не случилась беда, которую мы ждали со дня на день. Однажды утром мы обнаружили, что дедушка Решит ночью умер. Весь вагон был опечален. Все уважали этого старика. Хоть и знали, что он уже не жилец, но все равно было жалко его и обидно, что умер в таких условиях, что нет рядом сына, которым он очень гордился. Эсма была искренне привязана к старику, как к родному отцу, она была потрясена случившимся и не переставая плакала, умоляла всех:
     - Не отдавайте отца охранникам, мы потом не узнаем, где его могила. Что я скажу мужу, когда он вернется с фронта? Надо похоронить его, как положено. - Все понимали, что она права, но как это сделать, никто не знал.
     - Кемал, давай попробуем найти лопаты, на какой-нибудь остановке похороним, - предложил я Кемалу, желая помочь Эсме.
     Тот согласился молча.
     В это время бабушка, сидя у изголовья дедушки Решита, читала молитвы, положенные в таких случаях по обряду. Все в вагоне думали, как и где похоронить старика.
     - Надо из соседних вагонов позвать стариков, чтоб обмыть его, как положено перед похоронами, - предложил дядя Исмаил.
     - Не надо пока никого приглашать, а то случайно охрана узнает, и тогда заберут его, - забеспокоилась Эсма.
     - Хорошо, пока никому ничего не говорите, - согласился дядя Исмаил.
     На одном из полустанков мы с Кемалом разорили еще один пожарный щит, забрав две лопаты и красное ведро. Когда все это было уже в вагоне, мы практически были готовы к такому важному мероприятию, как похороны. Но самым трудным было соблюсти при этом обычаи: покойника необходимо обмыть, одеть в белый саван, как подобает истинному мусульманину. К полудню все было сделано. Дядя Исмаил привел из других вагонов двух стариков - наших земляков. За занавеской, которую держали мы с Кемалом, они обмыли старика, произнося одновременно молитвы, и одели в белое. Теперь оставалось ждать остановки поезда. Ни на первой, ни второй остановках мы с Кемалом не успели вырыть могилу. Раздавался гудок паровоза, и мы вынуждены были бросать начатое. Так продолжалось до вечера. Когда солнце село, рыть могилу было уже нельзя: по мусульманским обычаям после захода солнца не хоронят. Мы очень устали и, расстроенные, думали о том, что если и завтра так будет продолжаться, то вообще не удастся похоронить старика и придется отдавать тело охране. Ночью не сомкнули глаз, лихорадочно думая, что предпринять. Я решил пойти утром к машинисту паровоза и попробовать с ним договориться. Поделился своим планом действий с Кемалом и дядей Исмаилом.
     - Попробуй, может, что-нибудь и удастся сделать. По-русски ты хорошо говоришь, - сказал дядя Исмаил.
     Когда поезд остановился на каком-то полустанке я стремглав помчался к началу состава. Подбежав к паровозу, увидел, что машинист - небольшого роста седой старик в очках, сидя на ступеньках паровоза, жевал бутерброд. Очевидно, он завтракал.
     - Дедушка, доброе утро, - приступил я вежливо к разговору.
     - Какое оно тебе доброе, сынок? Вон что кругом творится, - осветил он, наверняка думая, что я хочу попросить у него еды.
     Я не ошибся.
     - На, поешь, - сказал он, протягивая кусок хлеба с маслом. Я не ожидал такого оборота дела, но хлеб все-таки взял.
     - За хлеб спасибо, дедушка, но я за другим пришел.
     - Говори, чего хочешь.
     - У нас в вагоне умер дедушка, его надо похоронить, а вы не даете это сделать.
     - Как это я не даю? - удивился он.
     - Вчера на остановках несколько раз пытались выкопать могилу, и каждый раз не успевали из-за вашего гудка, после которого поезд тут же отправляется.
     - Во-первых, вчера вас везла другая бригада, а я везу с сегодняшнего утра. Во-вторых, почему вы не сдали труп на станции, как положено?
     - Нельзя, у него сын на фронте, майор. Он, когда вернется, должен знать, где могила его отца, - торопливо объяснял я.
     - Твой отец, что ли?
     - Да, - соврал я, вытаскивая из кармана письмо своего отца.
     - Сынок, я ничем не могу вам помочь. Я подчиняюсь только сигналам светофора. На красный - останавливаю поезд, на зеленый - продолжаю путь. Только красный свет светофора или красный флажок дает мне право останавливать поезд. Ты понял меня? Вот через одну остановку будет станция, там мы обычно стоим подольше, там и постарайтесь успеть похоронить своего деда. Я не имею права нарушать установленные правила, иначе мне грозит тюрьма. Понял? - пытался он втолковать мне простые для него истины.
     Я вернулся в вагон с новостью, что скоро будет станция, где поезд будет стоять подольше и нам надо постараться успеть похоронить дедушку. Я подробно рассказал о разговоре с машинистом. Эсма, которая внимательно слушала меня, сидя рядом с бабушкой, читающей молитвы у изголовья старика, быстро встала, и, подойдя ко мне, сказала:
     - Энвер, ты молодец, хорошие вести принес. Из слов машиниста я поняла, что остановить состав может, кроме красного сигнала светофора, красный флажок. Он тебе дал понять, что можно таким образом задержать поезд. Он прав, говоря, что если остановится по твоей просьбе, то ему грозит тюрьма. У меня есть красная косынка. Давайте договоримся так: вы, не обращая внимания на гудок, продолжаете свое дело, а я, если вы не будете успевать, остановлю поезд, как сказал машинист, при помощи красной косынки. Я не думаю, что он обманул тебя, говоря о красном флажке.
     - Да, он так и сказал: "Только красный свет светофора или красный флажок дает мне право останавливать поезд", - подтвердил я и только теперь понял, что машинист хотел помочь нам, не подвергая себя опасности.
     Мы все в ожидании следующей станции сидели у дверей вагона в надежде, что на этот раз все пройдет благополучно. Когда поезд, замедлив ход, стал приближаться к станции, мы с Кемалом спрыгнули, не дожидаясь остановки поезда, и, найдя небольшой пригорок у самого края железной дороги, начали рыть могилу. Хорошо, что земля была песчаной, так что мы справились довольно быстро. Несколько стариков медленно поднесли тело дедушки к могиле, и двое из них, опустившись вниз, аккуратно уложили его в могилу, подсыпая под голову землю, чтоб она покоилась, как на подушке. А я во все глаза следил за светофором. К вырытой могиле стали подходить люди из других вагонов и, таким образом, вскоре собралось достаточно много народу.
     Не успели еще начать засыпать могилу, как раздался гудок. Многие, у которых нервы не выдержали, побежали к своим вагонам, боясь отстать от поезда. После короткой паузы, состав медленно, словно нехотя, тронулся с места. Мы лихорадочно засыпали могилу, надеясь на чудо. В это время Эсма, беспрерывно, махала красной косынкой из нашего вагона. Заскрипели тормоза, и поезд остановился. "Есть на свете добрые люди", - подумал я, вспоминая машиниста, который все твердил: "Ты понял меня?"
     Мы успели похоронить дедушку Решита. На могиле с двух сторон воткнули лопаты, чтобы видно было, что это могила нашего земляка - отца воина, сражающегося на фронте. После того как старики еще раз прочитали короткие молитвы, все сказали: "Аминь", и каждый пошел к своему вагону.
     Увидев, что кем-то остановлен поезд, охранники с автоматами в руках бегали по всем вагонам, чтобы узнать, кто осмелился это сделать. Когда они подошли к нашему вагону, мы с Кемалом уже смирно сидели на своих местах. Измученная Эсма, прижав к себе дочку, сказала:
     - Бот и дедушки у нас уже нет.
     - А куда его понесли? - наивно допытывалась девочка.
     - Вот с такими трудностями и потерями добирались мы до нашей конечной остановки. Если бы вы знали, сколько безымянных могил осталось на пути следования этих "черных", как их назвал народ, поездов.
     Позже было подсчитано, что от болезней и голода по пути в Сибирь, в Среднюю Азию и Урал, куда направлялись эти "черные" поезда, погибло около двух тысяч человек.
     - Вы попали, как я понял, в Узбекистан? - спросил Серегин.
     - Да, рано утром, на двадцать четвертый день после выселения из Крыма, привезли нас в Ташкентскую область и, измученных и голодных, высадили на окраине города Беговата. Здесь нам опять не дали соединиться с родными и близкими из других вагонов и начали повагонно перевозить в разные места этого района. Целый день под палящим солнцем ждали мы своей очереди, и наконец к вечеру нас посадили в грузовые вагончики узкоколейной местной дороги, и "мотовоз" доставил нас ближе к ночи к месту нашей ссылки в так называемый ДВЗ №1 отделения №3. Ночь мы провели под деревьями у самой дороги, по которой нас привезли.

 
« Предыдущая статья   Следующая статья »

Републикация любых материалов сайта допускается только по согласованию с редакцией и обязательной ссылкой.
По всем вопросам обращайтесь по email: info@kirimtatar.com

Rambler's Top100