Главная Крымскотатарская проблема Исследования Исторический архив
Главная
Операция "Крымская легенда". Глава 15 Печать
Эдем Оразлы   
06.05.2009 г.

Глава 15

     После долгого перерыва, Энвера наконец вызвали на допрос.
     В кабинете, кроме следователя, оказались еще двое незнакомых Энверу майоров. Они пристально смотрели на арестованного, пытаясь, очевидно, по внешнему виду определить, с кем им придется иметь дело.
     - Здравия желаю! - по-военному приветствовал их Энвер, также пытливо глядя на них.
     - Здравствуйте, - сухо ответил один из них, рыжеволосый, с худым заостренным носом. Он сидел рядом со следователем, и по всему чувствовалось, что он старший из вновь прибывших на допрос.
     - Ну что, начнем? - спросил Серегин, раскладывая на столе бумаги.
     - Конечно, а то я уже потерял всякую надежду увидеть вас, - ответил Энвер, улыбаясь. - Вы что, болели?
     - Нет, не болел. Я проверял ваши последние показания.
     - Ну и много я чего наврал?
     - Нет, все подтвердилось. Действительно, ваш отец, когда вас выселяли, был на фронте.
     - Я и сегодня готов давать правдивые показания, но прежде чем начать, мне бы хотелось узнать, кто еще заинтересовался моей персоной. УЖ не прокурор ли Корягин со своей шпиономанией прислал вас? - спросил Энвер, обращаясь к рыжему майору.
     - Какой еще Корягин? Мы не из прокуратуры. Мы из отдела, занимающегося спецпереселенцами. Нас интересуют некоторые факты и подробности, связанные с депортацией и спецпоселениями.
     - Если вы здесь с целью ужесточения режима в зонах проживания депортированных, чтобы не было побегов, подобных моему, то я отказываюсь давать показания, - сказал Энвер, поднимаясь со стула.
     - Нет, успокойтесь, - сказал тот же майор, - нам надо получить от вас максимум информации о выселении крымских татар. Вы - очевидец этого и можете рассказать нам обо всем, что произошло тогда в Крыму.
     - Для чего это вам? Разве вам не известно, как нас тогда в течение суток выдворили из домов?
     - Мы знакомы только с официальной информацией, а нам интересно знать, как это происходило на самом деле.
     - Если вы хотите послушать об этом из чистого любопытства, то не имеет смысла тратить время. Если же, выслушав меня, вы готовы были бы облегчить жизнь моих земляков и родственников, то я давал бы показания и днем, и ночью.
     - Мы готовим материал для упразднения спецкомендатур в местах поселения крымских татар, поэтому ваши показания помогут нам прояснить некоторые непонятные нам факты.
     - Какие, например? - оживился Энвер.
     - Протоколы ваших допросов свидетельствуют, что ваш народ не сотрудничал с оккупантами. Весь народ не может быть предателем. Если и были отдельные личности, как и на других оккупированных территориях, то их всех уже выявили и изолировали, и каждый получил по заслугам. .Мы понимаем, что люди, которые сейчас находятся в спецпоселениях, страдают от чудовищной ошибки. И хотим исправить эту ошибку.
     - Если вы говорите правду, то вы делаете большое дело, и я готов вам помогать.
     - Хорошо, начнем "работать", - сказал Серегин.
     - Если можно, я буду давать показания, как и раньше, подробно. Думаю, присутствие гостей не изменит наш обычный порядок, - сказал Энвер.
     - Можете начинать, - сказал Серегин.
     - Я уже говорил, что после освобождения Крыма от фашистов настроение у людей поднялось, стали приходить письма с фронтов, от сыновей, мужей, братьев. Все приступили к работам на виноградниках, хотя война еще не закончилась и всюду были ее приметы. По деревне то и дело проходили воинские части в направлении Севастополя, а в обратном шли пленные. За эти дни мы, мальчишки, увидели много разного воинского снаряжения и всякой техники. Почти у каждого дома вечерами останавливалось на ночлег какое-нибудь танковое подразделение, а наутро его уже и след простыл. Бабушка относилась к танкистам дружелюбно, не то что к немцам или румынам. Она их жалела и молилась Аллаху, чтобы он сохранил им жизнь, так как они еще молоды и дома их ждут матери, проливая слезы.
     Однажды через деревню вели пленных румынских солдат. Их было более двухсот. За деревней в фруктовом саду им разрешили сделать привал. Мальчишки, народ любопытный, наблюдали за происходившим издали. Пленных, каждого по очереди, наши солдаты обыскивали и что-то записывали, видимо, регистрировали всех. После этой процедуры им разрешили свободно ходить по саду, и они, воспользовавшись этим, спустились к речке, которая текла тут неподалеку, пили воду и умывались. Те, которые ждали своей очереди, сильно волновались, так как среди них оказался один переодетый в румынскую форму подозрительный человек, который свободно говорил по-русски, но читать не умел. Его тут же расстреляли без суда и следствия на глазах у всех. Я впервые в своей жизни видел такое, и это произвело на меня большое впечатление. Я уже тогда задумался над тем, что такое война и что она с собой несет. Убить человека тогда ничего не стоило. Я видел, как солдаты просили офицера, чтобы им разрешили "шлепнуть" пленного, говорящего по-русски. Никого тогда не интересовал вопрос: кто он, что заставило его надеть румынскую форму. После расстрела румынские солдаты еще больше занервничали. Некоторые принялись прямо руками разгребать землю, делая небольшие углубления, и что-то прятать в них. Они не знали, за что был расстрелян этот солдат, и каждый боялся, что его постигнет та же участь. Но все обошлось и вскоре их увели дальше в тыл. Когда пленные ушли, мы сразу же побежали к этим ямкам в надежде найти что-нибудь интересное для нас. Но были разочарованы. Среди спрятанных вещей были кресты на цепочке, карманные иконы, кольца из простого металла и всякая мелочь, которая не представляла никакой ценности. Среди вещей, которые нашел я, был кисет, сшитый из парашютного шелка. Я подумал, что внутри табак, но когда заглянул внутрь, был изумлен. В кисете было много кремниевых камней для зажигалок. Я бегом побежал домой, чтобы поделиться радостью с бабушкой и тетей.
     - Где ты это взял? Украл? Да? - допытывалась бабушка, вырвав из моих рук находку.
     - Нет, нашел в саду, где обыскивали румынских солдат, - оправдывался я, зная, что за воровство мне несдобровать.
     - Что там внутри? Покажи.
     - Камушки от зажигалок, - отвечал я.
     - А зажигалок не было? - спросила она, надеясь, видно, решить проблему с огнем. Как курящий человек она вечно испытывала трудности с прикуриванием.
     - Нет, только еще икона и кресты, - сказал я, вытаскивая свои
     трофеи.
     - Это отнеси соседям, а икону подари деду Косте. Они любят кресты и сами крестятся, - сказала бабушка. - И сосчитай, сколько там этих камушков.
     Я с удовольствием принялся пересчитывать их и вскоре радостно доложил: "Бабушка, ровно сто двадцать пять штук, что с ними делать?". Я и правда не знал, что делать с этим добром.
     - Спрячь в надежное место, может, когда-нибудь пригодятся, если достанем зажигалку.
     Довольный своей находкой, я спрятал кисет в портфель с учебниками, которые по требованию бабушки за годы оккупации про-, читал не один раз. Школы не работали, и она требовала, чтобы ' я занимался самостоятельно.
     Я подозвал к себе своего четвероногого друга и пошел к друзьям поделиться новостями. Этот день для меня был самый радостный. В кармане лежало письмо от отца, и я теперь знал, что он жив и воюет с врагом, в портфеле лежала моя находка, за которую бабушка меня не отругала. Кругом цвели сады, и воздух, насыщенный ароматом цветения, наполнял меня радостью. Мне хотелось петь, плясать и сделать что-то такое, чтобы посмеяться от души. Мое настроение передалось Дюльберу, он забегал вперед и, высоко прыгая, громко лаял.
     - Ты моя умница, ты моя красавица, - хвалил я поглаживая собаку, а она так и норовила лизнуть меня в лицо, высказывая любовь ко мне. Я направился к двоюродному брату Юсуфу и сестре Фатьме.
     Я шел по центральной улице деревни и увидел, как подъехали и остановились несколько машин с вооруженными солдатами. Тогда это было обычным явлением, через деревню проходило много воинских частей. Я, конечно, не мог пройти мимо и, чтобы удовлетворить любопытство, приблизился к машинам. Но меня прогнали прочь. Я был удивлен. Раньше наши солдаты относились к нам, мальчишкам, дружелюбно, жалели нас. "Мне даже на танке удалось прокатиться, а эти просто подойти поближе к машине не дают", - обиженно думал я. Когда я вернулся от друзей домой, то у дверей дома застал одного из вновь прибывших офицеров. Он пытался что-то выяснить у бабушки, но, так как она по-русски не понимала, а тетя была на работе в колхозном саду, разговор у них не получался. Увидев меня, бабушка обрадовалась и сказала:
     - Энвер, он уже несколько раз приходил, что-то его интересует. Не знаю, что ему надо. Поговори с ним, но обрати внимание, что взгляд у него недобрый.
     - Ты говоришь по-русски? - спросил офицер, обращаясь ко мне.
     -Да, я учился в русской школе, - ответил я, хвастаясь своими познаниями в языке.
     - А кто еще здесь живет?
     - Как кто? Мы живем.
     - Кто это мы?
     - Я с бабушкой и тетя с сыном.
     - А где они?
     - Она работает в колхозном саду, и сын вместе с ней.
     - Значит, вас всего четверо, - сказал он, что-то записав себе в блокнот и, удовлетворенный, повернулся и вышел.
     - Что ему надо? - спросила бабушка.
     - Спрашивал, кто тут живет.
     - Зачем это ему?
     - Не знаю, он не сказал.
     - Может, хотят разместить у нас дома солдат?
     - Не знаю, бабушка, об этом он ничего не сказал, - ответил я, сам не понимая, зачем этот офицер задавал такие странные вопросы.
     И мы принялись за свои обычные дела. Бабушка готовила ужин, я принес ей дрова, чтобы все у нее было под рукой, и отправился навестить дедушку Решита.
     - Энвер, к вам приходил военный? - спросила Эсма, когда
     я пришел к ним.
     - Да, приходил, и спрашивал, сколько человек живет в нашем доме.
     - И у нас спросил то же самое. Что бы это значило?
     - Не знаю. Наверное какая-нибудь часть прибудет к нам на постой, - сказал я, повторяя предположение моей бабушки.
     - Наверное, ты прав, - сказала Эсма, посчитав эту версию
     обоснованной.
     - Дедушка Решит, как себя чувствуете? - спросил я, подойдя
     к старику.
     - Уже лучше, - сказал он, и удивился тому, что он говорит уже
     так, что его можно понять.
     - А у нас радость, Энвер, - сказала Эсма, - сегодня мы тоже получили письмо. От мужа. Наверное, на радостях папа заговорил. Я уже понимаю, что он говорит. Мы так обрадовались письму. Он пишет, что был ранен и лежал в госпитале, а теперь подлечился и опять на фронте.
     "Вот и дедушка Решит поправляется", - подумал я и поспешил домой поделиться этой новостью с бабушкой. За ужином тетя с Сетибрамом рассказывали, как они работали в саду.
     - Так обильно и красиво цветут в этом году сады. Деревья прямо как невесты, накрытые белым покрывалом. Быть хорошему урожаю в этом году, мама, - сказала тетя, обращаясь к бабушке.
     - Дочка, цветение - это еще не урожай. Надо, чтобы плоды вызрели, только тогда можно говорить об урожае, - ответила бабушка, умудренная опытом.
     - Да, это так, мама, но сегодня уже семнадцатое мая, во второй половине мая заморозки бывают редко, поэтому я так говорю, - рассуждала тетя, отстаивая свою точку зрения.
     - А я вот что нашел сегодня, - вклинился я в разговор взрослых, показывая свою находку.
     - Что там в кисете? - полюбопытствовала тетя.
     - Угадай, тогда покажу, - сказал я и потряс кисетом.
     - Табак, - уверенно ответила она.
     - А вот и нет, там камни для зажигалок, - ответил я.
     - Где взял? - строго спросила она.
     - Нашел в саду, - ответил я, уже уверенный, что меня за это ругать не будут.
     - Мне тоже дай посмотреть, - сказал Сетибрам и стал вырывать у меня из рук кисет.
     - Нет, в руки тебе не дам. Хочешь, так смотри, - я раскрыл кисет и разрешил ему взглянуть внутрь. Не знаю, увидел он там что-нибудь или нет, но это его удовлетворило, и он согласился идти спать. Довольные проведенным днем, мы тоже легли спать, запланировав на завтра много житейских дел, которых хватает в любом доме.
     Ночью нас разбудил сильный стук в дверь. Дюльбер, которая обычно мирно спала ночью, металась по двору и не переставая лаяла. Первой с постели встала бабушка, она была самая храбрая в нашей семье.
     - Мама, кто это может быть среди ночи? - испуганно спросила тетя, тоже вскочив с постели.
     Стук в дверь становился все громче и сильнее, похоже, били сапогом или чем-то металлическим.
     - Не знаю, дочка, может, немцы опять вернулись. Но кто бы это ни был, пришел он не с добрыми намерениями, вон как собака надрывается, - ответила бабушка, подойдя к двери.
     - Кто там? - спросила она по-татарски.
     - Открывай быстрей!!! - послышалось за дверью.
     - Бабушка, не бойся, это не немцы, это наши, по-русски говорят, открой, я спрошу что случилось, - сказал я.
     Когда бабушка открыла дверь, я увидел три силуэта - вооруженных автоматами солдат, которые стояли у входа, а четвертый немного позади, он отгонял собаку. Тетя Тотай зажгла керосиновую лампу и тоже подошла к нам. Среди солдат я увидел того офицера, который вчера ходил по домам и выспрашивал, где сколько человек проживает. Бабушка тоже узнала его:
     - Смотри, это тот, который вчера ходил по дворам. Я сразу отметила, что взгляд у него недобрый.
     - Да, бабушка, ты еще мне об этом сказала.
     Тем временим этот самый офицер громко, хорошо поставленным командирским голосом стал говорить.
     - Решением государственного комитета обороны вы высылаетесь из Крыма, на сборы вам дается двадцать минут. Сбор во дворе конюшни - на окраине деревни, - услышали мы.
     Это и было началом трагедии моего народа. Услышав слово "высылаетесь", тетя вскрикнула, воздела руки к небу, и громко зарыдала, она едва не потеряла сознание. Боясь, что она вот-вот упадет вместе с лампой, я подскочил к ней и, поддерживая ее, взял из рук лампу и поставил на подоконник. Бабушка, которая ничего не поняла из слов офицера, кинулась ко мне выяснять, что он сказал. Напуганный реакцией тети, я, опасаясь того же со стороны бабушки, промямлил что-то невнятное. Я не отходил от тети, боясь, что с ней что-нибудь случится. Она молотила кулаками об стенку и причитала: "За что нам такая кара, в чем мы провинились? За что мы должны умирать в ссылке?" Неведомо у кого спрашивала она в который уже раз, за что, за какие грехи ее опять изгоняют из родного дома. Сетибрам, проснувшийся от крика матери, тоже начал плакать, а мы с бабушкой, еще до конца не осознав того, что происходит, какая беда обрушилась на нас, стали их успокаивать.
     - Тетя, не плачь, скоро узнаем, в чем дело, может, это ошибка, может, нас хотят куда-то отослать на время боев, - придумывал я, чтобы успокоить тетю.
     - Ты не знаешь, что такое высылка! Это смерть всем нам. Я потеряла в ссылке своих четверых детей и мужа, - кричала она
     в отчаянии.
     - Не надо плакать, тетя, я сейчас сбегаю посмотрю, что в деревне происходит, - сказал я, усаживая ее на кровать. На улице стоял солдат с автоматом и внимательно следил за происходящим в доме. Видя, что я куда-то направляюсь, он остановил меня:
     - Куда надумал? Вам собираться надо, а не прогуливаться! - сказал он строго, как бы предупреждая, что мы уже не вправе, делать что-либо самостоятельно.
     - Мне надо посмотреть, кого выселяют, - буркнул я.
     - Не волнуйся, из ваших здесь никого не оставят, - усмехнулся он.
     То, что творилось в маленькой горной деревне, описать трудно. Вся деревня была разбужена одновременно. Всюду слышался женский и детский плач. Собаки бешено лаяли, коровы мычали. Была страшная ночь. Около меня появилась бабушка, которая не переставая молилась.
     - Сынок, что происходит? Скажи наконец толком, что сказал этот человек? Почему все вокруг плачут? Может, землетрясение, а мы не почувствовали толчков? Скажи, не тяни.
     - Бабушка, я не знаю почему, но этот офицер сказал, что по решению какого-то комитета нас высылают из Крыма, и через двадцать минут мы должны быть во дворе конюшни колхоза.
     Мы вернулись домой и застали такую картину: тетя и Сетибрам, обнявшись плакали. Тетя причитала, что ей опять предстоит рубить на Урале лес и хоронить последнего своего сына, как в тридцатые годы. Бабушка быстро подошла к тете и строго сказала:
     - Возьми себя в руки. У нас нет времени, надо быстро одеваться и идти к месту сбора людей. Вся деревня на ногах, всех выселяют, не только нас.
     Бабушка пыталась втолковать тете, что горе обрушилось не только на нее. Бедная бабушка, тогда еще она не знала, что горе это пришло во все татарские дома Крыма.
     Тетя немного успокоилась и прислушалась к тому, что говорила бабушка.
     - Дочка, вся деревня плачет, такое было однажды, когда произошло землетрясение. А сейчас вот не землетрясение, нас куда-то увозят, одевайся и пойдем. Энвер, помоги Сетибраму одеться и сам одевайся, - командовала она, на ходу собирая какие-то вещи.
     Подойдя к стене, где висел Коран в красивой, расшитой узорами сумочке, она сняла его вместе с сумочкой, поцеловала и больше не выпускала из рук. В это время раздался плач нашей соседки Эсма, она, заливаясь слезами, говорила:
     - Пришли военные и сказали, чтобы через двадцать минут мы были на конюшне. Как я могу быть там через двадцать минут с пятилетним ребенком и со стариком, который не может ходить? - кричала она.
     - Дочка, успокойся и иди домой, разбуди ребенка, одень его, собери самые необходимые вещи и жди нас, мы поможем отвезти отца на место сбора, - сказала бабушка спокойным голосом.
     Я был восхищен выдержкой моей бабушки, ее хладнокровием в такой ситуации. Тетя бросилась одевать сына, хотя ему уже было восемь лет и он всегда одевался сам.
     - Скорее, скорее, - торопила бабушка, роясь в сундуке. Она извлекла оттуда узелок, в котором хранились ее похоронные принадлежности. Она шутя называя эти вещи "приданым".
     Тетя, слегка оправившись от нервного шока, быстро оделась и, расстелив посреди комнаты большой платок, стала бросать туда нашу одежду и все, что считала необходимым, связала в узел и, опять заплакав, сказала:
     - Мама, что же это такое? Разве можно за двадцать минут собраться, если предстоит такой долгий путь? Когда нас в тридцатом году высылали, мы заранее знали, что нас вышлют, и у нас было время подготовиться, а сейчас что они с нами делают? Ведь посылают на верную гибель.
     Бабушка подошла к дрожащей от страха дочери, обняла ее и снова попыталась успокоить:
     - На все воля Аллаха, дочка, что суждено, того не миновать. Тогда ты была на Урале одна и поэтому не смогла сберечь детей. Сейчас мы все будем вместе. Свет не без добрых людей, не дадут нашим детям умереть.
     И тут в дверях появился тот самый офицер с "недобрым взглядом".
     - Вы почему еще не на сборном пункте? - строго спросил он.
     - Мы собираем вещи, - испуганно ответил я, словно в чем то провинился перед ним.
     - Немедленно отправляйтесь туда, - приказал он и направился к другому дому - подгонять замешкавшихся.
     Мы вышли с вещами на улицу. По дороге, ведущей в сторону конюшни, шли люди. Кто-то плакал, кто-то читал молитву, поток стариков, женщин и детей проходил мимо нашего дома.
     - Энвер, открой курятник, пусть куры выйдут, когда рассветет, а то они, закрытые, с голоду подохнут, - вдруг вспомнила бабушка о своих подопечных.
     Я быстро выполнил поручение бабушки и подозвал к себе Дюльбер.
     - Дюльбер, не бойся, я тебя не брошу, - погладил я ее, видя, как она волнуется.
     - Энвер, посмотри еще, Эсма ушла или дома, - попросила бабушка.
     Я забежал в дом: Эсма с дочкой и стариком, одетые, сидят и ждут нас.
     - Бабушка, они нас ждут! - закричал я, выбежав на улицу.
     Надо было помочь им доставить к месту сбора парализованного старика. Мы никак не могли сообразить, на чем его отвезти. И тут меня осенило:
     - Давайте, я отвезу его на тележке, - предложил я, что выход из положения найден. Пожалуй, это был единственно возможный выход.
     Я быстро прикатил из сарая тележку и установил у крыльца дома. Эсма вынесла подушку, вместе мы с трудом перетащили старика из кровати в тележку, и усадили его на подушку. Я был рад, что мы не бросили старика, не оставили его, беспомощного, одного.
     - Эсма, выпусти баранов и кур из сарая, - сказала бабушка. Эсма тут же бросилась выполнять указание бабушки.
     - Тетя Мерьем, как вы добры к нам, что бы мы делали без вас. Когда муж вернется с фронта, я ему все расскажу, как вы помогли нам в самые тяжелые минуты. Я так благодарна вам, - утирала слезы Эсма.
     - А чего нас благодарить. Это долг каждого помогать друг другу. Вернется муж с фронта, и ты ему расскажешь обо всем, что с нами случилось. Я думаю, мы запомним этот день? - сказала бабушка, трогаясь в путь.
     И мы медленно направились к окраине деревни, куда стекался народ. К этому времени стало уже рассветать. Собаки, которые недавно отчаянно защищали своих хозяев, теперь понуро шли рядом с ними, провожая их в дальний путь. Выпущенная на свободу живность беспорядочно бродила по улицам деревни. Наконец мы подошли к колхозной конюшне, где и было приказано всем собраться. В большой двор, обнесенный каменной стеной высотой около двух метров, раньше загоняли табун колхозных лошадей. Теперь сюда загоняли людей. Впустив туда, обратно никого не выпускали. Со всех сторон конюшня была окружена солдатами, а на пригорке стоял пулемет, готовый в любую минуту открыть огонь в случае неповиновения. Недалеко от входа стояли офицеры и оживленно о чем-то переговаривались. Один из них обратил внимание на то, что я везу дедушку Решита на тележке.
     - Что с ним? Почему на тележке? - спросил он.
     - Он не может ходить, парализованный он, - ответил я, и покатил тележку дальше.
     - Остановись! - приказал тот же голос. Мы все остановились в ожидании дальнейших приказаний. "Остальные идите, идите туда", - кивнул тот же офицер на ворота конюшни.
     - Куда его такого в машину и поезд, - сердился офицер.
     - Он с нами, мы ему помогаем. У него сын на фронте, он офицер, летчик, - пытался я разжалобить его.
     - Что у него на лбу написано, что у него сын на фронте?
     - Он недавно письмо прислал. Был ранен, в госпитале лежал, а теперь опять на фронте, - изо всех сил старался я защитить дедушку Решита, чтобы знали, что он не одинок и есть кому за него вступиться.
     - Где это письмо? - заинтересовался офицер.
     - Я не знаю, надо спросить у тети Эсма. Наверное, оно осталось дома, ответил я, ожидая разрешения на въезд.
     Тут вмешался майор, очевидно, самый главный из всех и разрешил мне с тележкой въехать в общий загон для людей. Когда мы въехали во двор, там было уже полно народа. Старики и старухи беспрерывно читали молитвы, женщины, утирая слезы, успокаивали плачущих детей. Многие, несмотря на теплый майский день, были одеты по-зимнему, потому что мало кто сомневался, что зимняя одежда пригодится, а на себе тащить было легче. Те, кто не знал русского языка, до сих пор до конца не понимали происходящего. Почему-то всех мучила жажда, но воды нигде не было.
     - Где письмо от мужа? - спросил я у Эсма, когда подъехал к ним.
     - Я его положила в Коран. Оно в узле с вещами, - сказала Эсма.
     - Ты не можешь его достать?
     - Могу, но для чего?
     - Хочу показать тому офицеру, который не пускал меня с дедушкой. Вдруг им взбредет в голову оставить дедушку здесь, что тогда с ним будет?
     - Хорошо, только верни мне, - она развязала узел, и достала письмо.
     - Я сейчас покажу и верну, - сказал я, забирая письмо. Подойдя к часовому у ворот, я попросил:
     - Мне надо показать письмо майору.
     - Хорошо, выходи, - разрешил он, и я оказался за воротами.
     - Вот письмо от сына старика, - протянул я письмо тому офицеру.
     Он взял письмо, внимательно посмотрел на печать и спросил:
     - Где он служит?
     - Не знаю, знаю только, что он летчик. До войны окончил авиационное училище и тогда уже был офицером.
     - Товарищ майор, похоже, это действительно семья офицера. Что с ними делать? - обратился он к главному начальнику.
     - Не знаю, указаний по такому поводу не было.
     - Может, оставим их до выяснения. Если это правда, что он еще до войны был офицером, то теперь наверняка в звании не ниже вашего, майор.
     - Я думаю, старика вместе с теми, кто за ним ухаживает, можно оставить до выяснения, - сказал майор.
     - Пойди и скажи, что пока им можно остаться в деревне, - сказал майор.
     Я обрадовался и побежал сообщить эту новость дедушке Решиту и Эсма. Она очень разволновалась, не зная, что теперь делать.
     - Как я останусь тут одна с ребенком и больным стариком? - спрашивала она сама себя и тех, кто советовал ей остаться в деревне. Переборов сомнения, она все же решила вернуться домой.
     Тем временем слух о том, что семью дедушки Решита оставляют в деревне, быстро распространился, и все, кто в течение последнего месяца получили с фронта письмо от сыновей или мужей, принялись искать эти письма, надеясь облегчить свою участь. Бабушка, которая все это время не переставая молилась, услышав об этом, спросила у меня недоуменно:
     - А почему ты не показал письмо своего отца этим военным, когда показывал письмо Эсма?
     - Бабушка, это они из-за дедушки оставляют их семью, - оправдывался я, не зная, как успокоить ее.
     - А ты все-таки покажи. Где письмо?
     - Оно осталось дома в портфеле с книгами, - с сожалением ответил я.
     - Разве можно было оставлять его дома? Там же адрес твоего отца!
     - Бабушка, я не подумал об этом. Мы же так торопились, собирали вещи, помогали Эсма, - растерянно твердил я.
     - Да, сынок, не ты один голову потерял спросонок.
     - Давай я попробую сейчас выйти за ворота и сбегаю домой за письмом, - предложил я.
     - Иди, только смотри, чтоб не отстал от нас.
     - Нет, бабушка, я быстро, не отстану. Воспользовавшись тем, что в ворота стали въезжать грузовые
     машины, предназначенные для отправки людей, я выскочил за ворота и побежал домой. День был уже в разгаре. Солнце припекало, куры наши мирно расхаживали у крыльца, ожидая, когда их, как обычно, покормит бабушка. Увидев меня, они бросились ко мне в надежде, что я их покормлю. Двери дома были открыты, стояла мертвая тишина. Я прошелся по всем комнатам, прикидывая, что еще из вещей можно захватить, но не мог сообразить, что больше всего пригодиться в пути. Я подошел к ведрам, в которых мы носили воду и, напившись, вспомнил, что там на сборном пункте всех мучила жажда. Я решил принести туда воду. В одно ведро я сложил какую-то посуду, ложки, кружку, а сверху положил портфель с книгами и письмом от отца. Второе ведро я наполнил водой у фонтана, который был недалеко от нашего дома, и бегом побежал к месту сбора. У ворот конюшни я увидел плачущую Эсма, которая, обняв дочь, что-то доказывала часовому. Оказывается, когда стало известно о том, что семье дедушке Решита разрешено остаться в деревне, к майору стали подходить те, у кого были письма с фронта. Они требовали, чтобы их тоже не выселяли, поскольку их сыновья и мужья воюют на фронте. Майор понял, что допустил ошибку, он никак не мог предполагать, что в деревне окажется так много семей, чьи близкие сейчас находятся на фронте.
     - Я никого не оставляю, это ошибка. Нет такого указания, - громко отвечал он солдаткам.
     - Эсма, не надо, унижаться, не плачь, - уговаривал старик, сидя рядом на тележке, на которой я его привез сюда.
     Дочка Эсма, увидев ведро с водой, закричала:
     - Мама, смотри, вода, пить, дай пить! - требовала Гульнар. Эсма отошла от часового и, опустив дочь на землю, дала ей попить. Тут прибежали и другие дети, и, пока они пили воду, ни один взрослый не брал кружку в руки, чтобы тоже попить.
     Таким образом, письмо отца нам не помогло.
     Как выяснится потом, операцией по выселению людей, занимались опытные военачальники, такие, как, например, генерал Ветров. Кабулов - правая рука Берия, контролировавший ход операции, периодически докладывал своему хозяину в Москве.
     - Эта операция имеет для меня большое значение, - доверительно говорил Берия своему помощнику, - надо закончить ее в течение суток.
     Очевидно, от срочности выполнения операции зависело награждение его орденом, который ему обещали. К этому времени у Берия и его подручных был уже богатый опыт в таких делах. Депортации подверглись и другие народы, репрессивная машина того времени работала четко и безотказно. В Крым были заранее переброшены войска из тыловых частей, а также из пограничных войск Кавказа, занимавшиеся выселением людей. На железных дорогах Крыма стояли уже подготовленные составы с пустыми товарными вагонами. Одним словом, репрессивная машина была запущена на полную мощность. По всему Крыму всех представителей татарской национальности в считанные минуты под дулом автоматов собрали в определенных пунктах, и, не обращая внимания на родственные связи, разбили на отдельные группы с учетом погрузки на одну грузовую машину. Никому не разрешалось из одной группы переходить в другую.
     - Там, в Феодосии, при посадке в поезд разберетесь, кто чей родственник, - отвечали на просьбы и слезы людей.
     С десяток грузовых машин перевозили людей целый день на железнодорожную станцию в Феодосии. Солдаты заталкивали несчастных в эти машины, и, чтобы разместить всех, кто входил в ту или иную группу, не разрешали брать с собой вещи, которые те успели захватить за отведенные двадцать минут. Из рук женщин и детей вырывали узлы и свертки, а самих бесцеремонно закидывали за борт грузовика. Женщины с протянутыми руками умоляли позволить им взять с собой одежду для своих детей или еду, приготовленную в дорогу. Видеть все это было невыносимо тяжело. Все с ужасом ждали своей очереди на погрузку. Бабушка посоветовала мне попытаться закинуть наш узел с одеждой в машину, в которой отправляется моя старшая тетя Зинеп-тотай с ее многочисленной семьей. Я схватил узел, подошел сзади к борту машины и, когда тетя с детьми была уже там, я крикнул двоюродному брату:
     - Мустафа, возьми наши вещи!
     Тот перегнулся через борт и успел забросить в машину узел.
     - В Феодосии сядем в один вагон! Не уезжайте без нас!
     - Хорошо, там встретимся, - сказал Мустафа, и я, довольный, что удалось спасти наши вещи, вернулся в свою группу.
     - Молодец, - похвалила меня бабушка, тоже радуясь тому, что удалось отправить нужные вещи.
     - Он сказал, что встретимся в Феодосии, - сказал я.
     - Ну и хорошо, теперь у нас из вещей почти ничего не осталось, - продолжала она, обнимая двумя руками свое "приданое" со спрятанным внутри него Кораном.
     Узел наш уехал, а мы еще целый день ждали, когда дойдет до нас очередь грузиться. Двор конюшни почти опустел. Оставалось три группы, а машин было только две. Вокруг в беспорядке валялись чьи-то чемоданы, набитые чем-то мешки, узлы с вещами, подушки, одеяла, ковры, посуда и много чего другого, что люди не смогли увезти с собой.
     - Бабушка, давай сюда твое "приданое", я положу в ведро, так будет удобнее нести, - предложил я.
     - Нет, сынок, Коран я понесу сама, а вот портфель свой с книгами положи в ведро.
     Я так и сделал. Уложил портфель в ведро, и теперь основная моя забота была связана с Дюльбер. Она все время крутилась возле нас, подходя то ко мне, то к дедушке Решиту. Собака явно нервничала, я приласкал ее, приговаривая:
     - Я тебя не оставлю, со мной поедешь, не бойся, Дюльбер. Не знаю, поняла она меня или нет, но, немного поскулив,
     пошла к дедушке Решиту. Военные почему-то приостановили погрузку людей, хотя рядом стояли пустые машины. Мы были в недоумении.
     - Может, пришел новый приказ нас не выселять? - начала
     строить догадки Эсма.
     - Нет, дочка, не надо себя обманывать. Они ждут прибытия новых машин. Видишь, нас осталось три группы, а машин всего две. Они не знают, как нас разместить. Где-то вышла ошибка, - вставил свое слово дедушка Решит, который все это время пристально наблюдал за происходящим, сидя на тележке.
     После некоторой паузы из трех групп составили две и велели садиться в разные машины. Мы стали протестовать, но нас никто не слушал. В две машины мы никак не могли уместиться, и конвоиры это прекрасно понимали. Поэтому они вырывали из рук крупные вещи, боясь, что они займут много места. Дедушку Решита несколько солдат, как полено, закинули в грузовик. Бабушка, которая не хотела выпускать из рук свой сверток с Кораном, никак не могла забраться. Ее подтолкнули два солдата, и она, охая и плача, перевалилась за борт грузовика. В одной руке я держал ведро, а другой - собаку. Поскольку обе руки были заняты, я тоже никак не мог зацепиться за борт грузовика, и, наступив на колесо, перелезть в кузов. Майор, командовавший всей операцией, заметил собаку и громко закричал:
     - Это еще что такое? Куда с собакой?!! Мы людей никак не погрузим, а он с собакой лезет!
     Ко мне подошел пожилой солдат и, явно сочувствуя и понимая мое горе, с украинским акцентом сказал:
     - Сынок, нельзя с собакой. Оставь ее. Я ее покормлю.
     - Нет, дядя! Это охотничья собака. Я ее очень люблю. Она без меня и дедушки Решита умрет. Я ее не отдам!
     Пока я сопротивлялся, всех уже погрузили в машины. Люди, стоя у борта машины с протянутыми руками, умоляли разрешить им взять с собой хоть какие-то узлы, которые остались лежать на земле. По приказу майора ко мне подбежали двое солдат, и вырвав у меня из рук собаку и ведро с портфелем, закинули меня в кузов грузовика. Позже бабушка и тетя рассказывали мне, что никогда не видели меня в таком состоянии - я кричал, плакал навзрыд и требовал вернуть мне собаку.
     Солдат, который обещал мне покормить собаку, поднял валявшееся на земле ведро и протянул мне.
     - Сынок, не плачь. Заведешь себе другую собаку. На, возьми свой портфель, книги тебе пригодятся.
     В это время машина тронулась с места, а я все продолжал кричать: "Дюльбер! Дюльбер!"
     Машина, набирая скорость, уже выезжала из деревни. Дюльбер бросилась бежать за нами, не переставая лаять на ходу. Я обрадовался, что она преследует машину. "Если добежит до Феодосии, то я непременно возьму ее с собой в вагон", - утешал я себя. Дорога из деревни вела все время в гору, и поэтому машина не могла развить большую скорость. Собака продолжала бежать за машиной и временами даже опережала ее, сокращая путь на извилистых участках. Эту дорогу она хорошо знала, так как я часто брал ее в лес, когда ездил за дровами. Срезав путь, Дюльбер садилась на обочине дороги, отдыхала, ожидая нас, не переставая лаять, готовая в любую минуту сорваться с места. Так продолжалось до перевала "Синор", где подъем в гору кончался и дорога до деревни Таракташ шла уже под гору. Молодой водитель машины с интересом следил за собакой, улыбаясь, выглядывал из кабины и замедлял ход, видя, что собака начинает уставать и уже не успевает догонять машину. Так продолжалось несколько километров, пока это водителю не надоело, и он поддал газу. Моя Дюльбер все больше и больше отставала, и после поворота ее совсем не стало видно. Эхо от скал еще долго доносило ее голос, а мы ехали навстречу своей нелегкой судьбе. Когда подъехали к развилке дорог, где был поворот на Феодосию у деревни Таракташ, седевшая рядом со мной мать моего тезки Энвера, тетя Лише, сказала, вытирая слезы, сыну:
     - Посмотри налево. Вон там на пригорке, могила твоего отца. Вместе с другими подпольщиками он был застрелен немцами. Запомни хорошо это место, сынок. - Я тоже запомнил. Теперь на этом месте стоит памятник нашим воинам-десантникам.
     Проезжая через деревню Таракташ, мы стали свидетелями такой картины, которую уже наблюдали у себя в деревне. Рядом с дорогой, на площади, где, очевидно, был сборный пункт для жителей этой деревни, были разбросаны вещи. Везде валялись узлы, чемоданы, посуда, одежда, обувь, мыча бродили недоеные коровы, лаяли собаки, и не было видно ни одного человека - ни гражданского, ни военного. Как будто все повымирали от какой-то болезни. Так мы и ехали, то поднимаясь в горы, то спускаясь. И, следуя через населенные пункты, везде видели одну и ту же картину. Люди устали и морально, и физически, не было сил даже обсуждать происходящее, и все только ждали, когда же мы наконец доберемся до Феодосии. Случилось это уже к вечеру. Машина развернулась и вплотную задним бортом подъехала к открытому товарному вагону. С двух сторон стояли солдаты с автоматами. Нам приказали пересаживаться в вагон.
     - Мы из деревни Козы. Где остальные наши деревенские? Там наши родственники. У них наши вещи. Нам надо ехать с ними, - твердил я солдату, который торопил нас.
     - Какие вещи? Какие родственники? - удивлялся солдат.
     - Нам сказали, что в Феодосии мы найдем своих родственников.
     - Они давно уже уехали. Давай поторапливайся. Скоро и ваш
     состав тронется.
     Впотьмах, натыкаясь друг на друга, наощупь перебирались мы в вагоны.
     - Помогите старика перенести, - умоляла Эсма, держа на руках спящую дочь.
     Несколько человек перетащили дедушку Решита в вагон и аккуратно уложили на пол в углу вагона. Когда машину покинул последний человек, дверь вагона закрылась, и слышно было, как снаружи задвинули засов. Люди искали место, куда бы сесть. Не успели мы еще разместиться, как вагон резко качнуло, раздался металлический стук буферов, и состав медленно тронулся в путь.
     Четкая организация проведенной операции и та жестокость, с которой она осуществлялась, говорили о том, что выполнялась чья-то злая воля. Только потом станет известно, что методы проведения подобных акций везде были одни и те же, независимо от того, какой народ выселялся. В те годы руководство страны не утруждало себя поисками вины того или. другого народа. На всех вешался один и тот же ярлык - предатели. Некоторые народы даже и в оккупации не были, и фашистов-то не видели, и тем не менее были обвинены в измене Родине и высланы с родных земель.
     Все крымские татары были вывезены из Крыма в течение суток, и была придумана "крымская легенда". Поголовно все - от младенцев до стариков - стали "предателями" и "изменниками". Я, "изменник" Родины, сидя на полу, опираясь о стену "телячьего" вагона, положив голову на плечо бабушки, уснул, утомленный и измученный, под стук колес. И уже не чувствовал, как набирает скорость поезд, все дальше увозящий меня от моего родного Крыма, чтобы утром Берия мог доложить Сталину об успешном завершении операции, за что ему был обещан орден Нахимова:
     - Вот так все это было, - закончил свой рассказ Энвер, устало проведя по лицу ладонью.
     Оба майора очень внимательно слушали печальный расска: Энвера и потом еще долго молчали. Для них это было открытием. Они впервые услышали правду о выселении народов. До этого их мнение о депортациях народов складывалось исключительно из сообщений печати и радио.
     - Охрана в пути была? - спросил майор со впалыми щеками. Он что-то записывал в блокнот.
     - Да, конечно. Но об этом и о дальнейших событиях, если можно, в следующий раз. Мне трудно сейчас продолжать эту тему.
     Майор вопросительно посмотрел на следователя, и кивнул, давая понять, что на сегодня действительно хватит.

 
« Предыдущая статья   Следующая статья »

Републикация любых материалов сайта допускается только по согласованию с редакцией и обязательной ссылкой.
По всем вопросам обращайтесь по email: info@kirimtatar.com

Rambler's Top100