Главная Крымскотатарская проблема Исследования Исторический архив
Главная
Операция "Крымская легенда". Глава 11 Печать
Эдем Оразлы   
06.05.2009 г.

Глава 11

     - Владимир Васильвич, я немного отвлекся от основного своего рассказа о себе, чтобы вы лучше представляли, какая была атмосфера в Крыму, какое сопротивление оказывали фашистам?
     Так вот моя встреча в лесу с дядей случилась до его ареста, тогда он еще не знал, как сложится его судьба. Он тогда проводил меня немного и все время напутствовал: "Будь осторожен, не бери в руки подозрительные предметы. Они могут взорваться. Иди прямо к бабушке, никуда не заходи, не отвлекайся от дороги".
     Распрощавшись с ним, я торопливо зашагал по дороге, ведущей к деревне Отузы. На вершинах гор уже лежал снег, и было холодно. Одет я был по-летнему, и, чтобы согреться, почти всю дорогу бежал. Это спасало от холода, но очень скоро я устал и перешел на быстрый шаг. К вечеру, усталый и голодный, я постучал в дверь своих родных. Послышался голос бабушки: "Кто там?". Я назвал свое имя и почему-то заплакал. Бабушка, увидев меня, чуть не упала в обморок. Она не верила своим глазам: ее любимый внук стоит перед ней живой и невредимый, сам добрался до нее в такое смутное время. Меня согрели, одели в теплое, накормили и уложили спать. И все время почему-то бабушка и тетя плакали. Я не знаю, были ли это слезы радости или они просто оплакивали мою судьбу. Спал я долго, и бабушка часто щупала мой лоб, боясь, что я мог простудиться. Я был вполне здоров и, когда проснулся, почувствовал себя вновь счастливым, среди любящих меня людей.
     Теперь они перестали беспокоиться обо мне, как раньше, когда я был от них далеко. Теперь я был у них перед глазами и все радости и горести переносил вместе с ними.
     В эти дни немцы оккупировали почти весь Крым и только один Севастополь не сдавался. Через деревню проходили немецкие и румынские части в сторону Севастополя. Это были тяжелые дни. Люди не знали, что ждет их впереди. Все в страхе ждали следующего дня. Людей арестовывали, куда-то увозили, расстреливали. Из деревни Козы нам сообщили, что бывший дом Сеита, который был отнят у него в период раскулачивания, сейчас пустует.
     - Тотай, не лучше ли нам перебраться в Козы, здесь нам с двумя детьми будет тяжело, дочка, - сказала бабушка, обращаясь к тете.
     - Мама, я с тобой согласна, но как это сделать? И почему ты считаешь, что там нам будет легче?
     - Мы попросим кого-нибудь, у кого есть лошадь и телега, перевезти наши вещи, а что касается трудностей, то сейчас везде трудно, но там живут наши родственники, если что, они нам помогут.
     - Да у них у самих полно детей. Почти всех мужчин позабирали.
     - Конечно, и им нелегко, но когда все вместе, легче преодолевать трудности.
     - Хорошо, мама, я попрошу дядю Гафара, чтобы он помог нам с переездом, - согласилась тетя.
     Я был рад решению взрослых переехать в другую деревню, так как меня всегда влекли новые места, новые друзья и приключения. Через месяц мы перебрались в деревню Козы и, поселились в центре деревни, в большом двухэтажном доме Сеита, где было много
     комнат.
     В деревне Козы, как и во многих деревнях южного берега Крыма, в основном занимались выращиванием винограда и фруктов. Поэтому жители этих районов первыми стали испытывать затруднения с продовольствием. Это были самые тяжелые годы, которые когда-либо приходилось переживать жителям этой маленькой горной деревушки. Оккупация длилась около двух с половиной лет, и за эти годы народ настрадался так, что был уже на пределе своих возможностей. Были арестованы и расстреляны двадцать шесть человек. Несколько подорвались на минах, расставленных на подступах к деревне. Надо было как-то выживать в этих условиях, и люди приспосабливались к ним. Во многих домах неведомо откуда появились зернодробилки - ручные мельницы или "дигирмены", как называли их сельчане. Эти "дигирмены" верно служили людям: кукурузу, пшеницу или ячмень они превращали в крупу или муку. Хотя получить муку, вращая два плоских камня диаметром чуть больше сковородки с отверстием посередине, куда засыпалось зерно, было и не легко, но все же это было спасение от голода, и люди охотно пользовались этим изобретением далеких предков. Сложнее всего было раздобыть зерно. Так как все плодородные земли были заняты виноградниками и садами, то приходилось менять виноград или вино на продукты в степных районах Крыма. Немецкой комендатурой в деревне был установлен строжайший порядок. Выезжать или уходить из деревни можно было только с разрешения коменданта обер-лейтенанта Отто Кригера, у которого в подчинении была рота солдат. Они со стороны леса и моря охраняли деревню. Со стороны леса они опасались партизан, а со стороны моря - повторения высадки десанта наших войск. Тот десант наших войск с моря, который был высажен зимой в Судаке, очевидно имел стратегическое значение, чтобы немецкое командование постоянно держало в Крыму определенный контингент войск. Они ежедневно вели наблюдение за морем, демонстрируя, что в деревне имеются войска, хотя прекрасно понимали, что в случае нападения с моря они не смогут удержать деревню. Другой пост у них был у развилки дорог, в местечке, называемом "Будкой". У этого поста у каждого, кто проходил или проезжал, требовали "аусвайс" разрешение коменданта на выезд из деревни. Кроме немцев, в деревне постоянно находились и румынские солдаты, которые по приказу своего вождя Антонеску должны были идти в бой, не зная, за что и за кого. Видно было, что они недолюбливали немцев и неохотно несли свою нелегкую службу. Вечерами они часто пели грустные песни о своей "Романии", о своих красавицах, которые ждали их дома. Они ненавидели своих союзников, но высказывать свои мысли вслух боялись. Однажды разразился настоящий скандал между немцами и румынами. На окраине деревни у румын была установлена зенитная артиллерия, и, когда над деревней низко пролетели немецкие самолеты, то эта артиллерия открыла по ним огонь. Неизвестно почему: то ли солдаты не опознали самолеты, то ли назло стали стрелять. Надо было видеть немецкого коменданта, его ярость, когда он наблюдал, как это все происходило. Этот случай еще больше усугубил отношения между союзниками. Солдат, который стрелял, был жестоко наказан, хотя он и промахнулся и не причинил вреда самолетам. Румыны в душе были на стороне несчастного солдата.
     Вскоре эту часть убрали из деревни, а на смену прислали новую. Вновь прибывших, было намного больше, и они были расквартированы во многих домах деревни. Несколько солдат поселилось и в нашем доме, так как весь второй этаж бывшего дома Сеита пустовал. Бабушка была страшно недовольна. Она, не переставая, посылала проклятия в их адрес. Доставалось от нее и Гитлеру с Антонеску. Но ее никто не слушал. Не обращая внимания на ее бесконечную ругань, квартиранты спокойно выходили по ночам на промысел - грабить окрестные сады и виноградники.
     Вскоре жители деревни поняли, что с прибытием новой румынской части кончилась их беспечная жизнь. В татарской деревне издревле не запирались двери на замок, и привычка эта теперь дорого обходилась доверчивым людям. Каждую ночь кого-нибудь обворовывали, притом так искусно, что старожилы поражались ловкости и хитрости румынских солдат. Особую любовь посланцы Антонеску питались к курам. За две недели жители лишились почти всех своих пернатых кормильцев. Бабушка каждое утро пересчитывала наших кур, боясь лишиться последнего источника питания. Она буквально не сводила с них глаз.
     Рядом с нами жил больной дедушка Решит. Он был очень образованным человеком, когда-то учился в Бахчисарайском медресе, затем в Стамбуле и многие годы учил детей в нашей деревне. Он и моего отца обучал. Год назад он похоронил жену и теперь со своей невесткой Эсма и внучкой Гульнар влачил жалкое существование. Он уже почти не надеялся, что сын при его жизни вернется с фронта и он вновь увидит невестку и внучку радостными и счастливыми. С каждым годом ему все тяжелее было передвигаться и тем более, что либо делать. Особенно сильно подкосила его смерть жены. Он часто сидел задумчивый, очевидно, размышляя о превратностях судьбы, и благодарил Аллаха за то, что старость его согрета заботами невестки. Эсма действительно была примером для многих невесток. Всю заботу о старике она взяла на себя и ухаживала за ним так, чтобы потом, когда муж вернется с фронта, не стыдно было смотреть ему в глаза.
     Я любил ходить к ним в гости. Они были очень приветливы и старик всегда рассказывал мне что-нибудь интересное.
     - Эсма, у нас гость, пришел наш Энвер. Проходи, сынок, садись, - говорил дедушка Решит, когда я приходил к ним.
     Он встречал меня как взрослого, и это мне очень льстило. Я чинно усаживался напротив старика, и он часами рассказывал мне эпизоды из истории Крыма. Впервые от него я узнал, что Крымский полуостров является древнейшим обиталищем человека, что на этой земле очень часто проливалась кровь. Одни завоеватели вытесняли других. И так век за веком. Я поражался памяти старика. Он перечислял всех пришельцев на крымскую землю. Но самым древним народом, живших здесь до всех остальных, были тавры - говорил он. "Тавр" происходит от слова "тав", что значит гора, и народ назывался тавры - горцы. Кроме них, в Крыму жили еще и кимирийцы - в степной части Крыма. Это название происходит от слова "кым-ери" - степи.
     - Я, по-вашему, не татарин, а тавр! - возмущался я.
     - Нет, теперь ты татарин, но твой род, твои предки были раньше таврами, они промышляли охотой в лесах и разводили скот.
     - А почему теперь их нет в деревне, - недоумевал я.
     - На протяжении многих веков этот народ смешивался с другими народами, которые завоевывали Крым, и постепенно исчез.
     - Значит, мой дальний предок был тавром?
     - Судя по твоим волосам и глазам это так, - объяснял он мне факты далекой истории.
     - Дедушка, почему у тебя голубые глаза, а у меня черные? - поинтересовался я.
     Он усмехнулся такому неожиданному вопросу и стал рассказывать историю о том, что когда-то в Крым вторглись иноземцы, их называли готами. Они пришли в степные районы Крыма из далеких берегов Балтийского моря. Все они были голубоглазые блондины. Но вскоре их потеснили другие пришельцы, и они отступили в горную часть Крыма, а здесь, где мы сейчас живем, обитали древние тавры, черноглазые, с правильными чертами лица. Все, кто завоевывал Крым, смешивались с таврами, и постепенно образовался новый тип крымчан: у них был разный цвет глаз и волос.
     Дедушка Решит, кроме того, что расширял мой кругозор, приучал меня к труду, прививал уважение к старшим, особенно к бабушке и тете. Однажды он предложил мне поохотиться на перепелок. Под его руководством я изготовил большой сачок из палки двухметровой длины и закрепленного на ее конце обруча из толстой проволоки, на который была наброшена рыбачья сеть.
     Я никак не мог предполагать, что это орудие поможет нам в борьбе за выживание. Вся проблема была в том, чтобы поймать момент, когда прилетают перепелки. Старик рассказывал, что постоянно они здесь не живут, а при перелете в дальние края весной и осенью делают остановки для отдыха перед перелетом или после перелета через Черное море.
     - Как правило, они приземляются у нас, когда пасмурная погода. Вот тогда и выходи на охоту, - учил меня сосед, - но знай, что их не просто поймать, надо знать их повадки. Обычно они сидят в степи под полынью и стараются не выдавать себя, тем более что оперение у них такое, что обнаружить их трудно. Можно пройти мимо и не заметить. Но у тебя глаза зоркие, молодые, смотри в оба. Как только заметишь, что полынь несколько другого цвета, имей ввиду: там притаилась перепелка. Осторожно подберись к ней и накрой сачком.
     Я очень старался освоить эту премудрость, но первый день охоты выдался неудачным. Мне было стыдно перед стариком и бабушкой, которые подшучивали надо мной, называя меня "охотником". Я знал, что мой дед был известным охотником, но не подозревал, что он дружил с нашим соседом, который так же, как и дед, любил охоту. Когда на третий день я пришел домой с двумя пойманными перепелками, старик позвал меня к себе и сказал:
     - Вот теперь я вижу, что ты можешь стать хорошим охотником. Теперь твой глаз отличает полынь от перепелки.
     - Видеть-то я вижу, но когда подкрадываюсь, они улетают, - оправдывался я.
     - Я не сказал тебе об одной тонкости. Надо издали присмотреться, где у птицы клюв, и подходить именно с этой стороны. Если приблизишься со стороны хвоста, она улетит. Это главное при охоте на перепелок с сачком. А теперь о главном. Я хочу подарить тебе свою собаку - Дюльбер. Это охотничья собака. Она сама будет указывать, где сидит перепелка; сядет на каком-то расстоянии от птицы и будет смотреть на нее до тех пор, пока ты не накроешь ее своим сачком. Но знай, что собака эта породистая, она ведет свою родословную от охотничьей собаки, которая была еще у твоего деда. Она любит и знает свое дело. Не обижай ее и заботься о ней. Я надеюсь, ты подружишься с ней.
     Я не знал, как благодарить соседа за такой подарок. Утром, едва рассвело, я уже со своим четвероногим другом был в пути. Этот день запомнился мне на всю жизнь. Дюльбер была действительно отлично натренированной собакой. Не успел я оказаться на краю большой поляны, как Дюльбер села у куста полыни и продолжала сидеть, уставившись на него. Когда, я сообразил, что она указывает мне место, где сидит перепелка, то быстро приблизился и накрыл куст сачком - сделал все так, как объяснял старик Решит. Перепелка оказалась под сеткой. Я так обрадовался, что запрыгал на месте, а собака тем временем присела уже у другого куста. Я бегом побежал в том направлении, но, видимо, поднял шум, и перепелка вспорхнула и улетела. Я был раздосадован, но больше меня была обижена собака, она скулила и укоризненно смотрела на меня. Мне было стыдно перед ней. Я стал ее успокаивать и пообещал, что в следующий раз буду аккуратней. Погладил ее, и мы пошли дальше "работать". В тот день я поймал двадцать перепелок, а пять улетели из-за моей неопытности. Вечером, когда я, усталый и радостный, вернулся домой, то первым делом зашел к дедушке Решиту похвастаться богатым уловом. Он внимательно выслушал меня и сказал, что для начала совсем неплохо. "Ты не обманул моих ожиданий и ожиданий собаки. Теперь она в надежных руках и при деле". Половину добычи я хотел отдать ему, но он категорически воспротивился, ссылаясь на то, что ему вредно это есть. Я все же уговорил невестку Эсма взять несколько перепелок, чтобы покормить свою дочь Гульнар. Дни мои теперь были заполнены охотой, и мы с Дюльбер были счастливы. Собака, которая соскучилась по своему любимому делу, быстро привязалась ко мне. При каждой возможности она старалась лизнуть меня в лицо, показывая свою любовь и преданность. И любовь наша была взаимной. В эти трудные годы она была мне самым преданным другом и помощником.
     Однажды в ясный солнечный день, как обычно, мы с Дюльбер шли недалеко от моря по большой поляне, сплошь покрытой полынью. Охота в этот день была неудачной, так как перепелки, воспользовавшись хорошей погодой, улетели. Вдруг со стороны моря появился самолет. Он низко пролетел над нами и стал кружить над поляной. Я испугался, думая, что это немецкий самолет. Но когда на крыльях разглядел звездочки, то понял, что это наш "кукурузник", такой же, какой я в начале войны видел в Судаке. Самолет сделал один круг и сбросил листовки, а когда пролетал над нами, что-то черное полетело вниз. Я попытался разглядеть лицо пилота, и мне показалось, что это была девушка. Она что-то кричала и махала рукой, показывая на то, что упало. Я испугался и лег на землю, думая, что она сбросила бомбу. Но бомба долго не взрывалась, и я из любопытства медленно пошел посмотреть на эту бомбу. Вся поляна была усыпана листками, на которых были написаны непонятные мне слова, причем незнакомым шрифтом. Я набил этими листовками противогазную сумку, чтобы отдать бабушке. Она была заядлой курильщицей и вечно страдала из-за отсутствия бумаги для самокруток. Эта бумага, на мой взгляд, годилась для подобной цели. Через некоторое время я нашел и "бомбу". Это была такая же противогазная сумка, в которой лежало нечто для меня загадочное. Я очень боялся дотронуться до сумки, помня ежедневные предупреждения бабушки о том, чтобы я не дотрагивался до подозрительных предметов, которых в те годы валялось повсюду видимо-невидимо. Несколько дней назад в деревне погибли два мальчика, которые нашли гранату и решили посмотреть, что там внутри. Я долго колебался, прежде чем подойти к этой сумке, но любопытство взяло вверх, и я, не поднимая сумки, открыл ее и заглянул внутрь. О, великий Аллах, в сумке было две банки тушенки. Эта "бомба" - подарок моей небесной покровительницы - так обрадовала меня, что страх, испытанный несколько минут назад, улетучился, и я бойко зашагал домой. Бабушка первая заметила, что я в этот день пришел особенно возбужденный и радостный.
     - Что, много сегодня наловил? Ты так хитро улыбаешься, можно подумать, что сегодня ты поймал, что-то поинтереснее. Твой дед был такой же. Если что-нибудь принесет необычное, то улыбался так же, как ты сейчас.
     - Нет, бабушка, я просто очень рад, что надолго обеспечил тебя бумагой для курева. Теперь будешь курить столько, сколько тебе захочется.
     Она заглянула в мою сумку и, увидев вторую сумку, спросила:
     - А это что за сумка? Где взял? Я же тебя предупреждала, чтобы не трогал ничего постороннего.
     - Это мне подарила неизвестная девушка, которая прилетела на самолете со стороны моря.
     Конечно, бабушка не поверила, но, увидев банки, перестала меня ругать, и, взяв их в руки, сказала: "Аллах видит все и помогает сиротам".
     Она взяла листок бумаги, тщательно размяла его, оторвала кусочек, скрутила сигарету и тут же задымила. По выражению ее лица можно было судить, что бумага прошла испытание и пригодна для курева. Надо сказать, что с листовками, которые я принес в дом, связаны интересные события в нашей семье.
     Как-то бабушка, оторвав от листовки кусочек закрутила цигарку. К ней подошел румынский солдат, который жил вместе с другими солдатами на втором этаже нашего дома. Он попросил у нее бумагу, которой она только что воспользовалась. Он довольно долго изучал листовку. Потом попросил дать ему другую - целую, так как у этой угол был оторван. Бабушка не поняла, что он хочет, и позвала меня.
     - Энвер, он что-то просит: закурить или что-то другое? Спроси у него. Я не понимаю.
     - Что тебе надо? - спросил я его по-русски.
     Он показал на бумагу. Бабушка, заподозрив неладное, стала объяснять, что консервы и бумагу прислали наши самолетом, чтобы было что курить, а детям что кушать. Солдат не понял ее пояснений и вновь жестом показал на листовку. Я принес ему целую листовку. Он, оглядываясь по сторонам, спрятал ее в карман и дал понять, что это очень хорошая бумага. Мы с бабушкой так ничего и не поняли, и каждый стал заниматься своим делом.
     Через некоторое время с такой же просьбой обратился другой солдат. Бабушка была недовольна, она заявила, что не намерена раздавать то, что ей самой нужно для курения. Солдат ушел без бумаги, но вскоре вернулся с пачкой папирос, предлагая обмен.
     - Энвер, что за бумагу ты принес, сынок? Он даже папиросы за нее отдает!
     Как потом удалось выяснить, листовки эти предназначались именно для румынских солдат и, что самое главное, она служила пропуском для сдачи в плен. Предъявителю этой листовки при сдаче в плен гарантировалась жизнь. Через несколько дней у нашего дома постоянно кружились румынские солдаты, по одному они заходили в дом, и буквально умоляли дать им "пропуск". Бабушке это понравилось, так как в обмен на листовки она получала кусочек мыла или несколько кусков сахара. Иногда, видя, что солдату нечего предложить взамен и он опечален, отдавала листовку просто так, из милосердия, не требуя ничего. Бабушка даже не представляла, какому риску подвергала она нас всех, если бы случайно это было раскрыто.
     Через несколько дней все листовки были розданы, и я вынужден был еще раз сходить на эту поляну, чтобы собрать их остатки.
     К счастью, нас никто не выдал, и бабушка была довольна, что у нее какое-то количество листовок еще осталось. Румыны как-то повеселели, стали вечерами распевать песни и после этого куда-то уходили.
     - Энвер, ты не знаешь, куда они ходят? Наверное, опять кого-то грабить.
     Когда темнело, я выходил во двор, дожидаясь возвращения солдат. Спустя несколько дней я увидел, как они приволокли дубовую бочку из-под вина, а потом гурьбой опять ушли.
     - Они принесли большую бочку, - доложил я бабушке.
     - Нетрудно догадаться, что они решили "помочь" нам собирать урожай винограда и приготовить себе вино, - заключила бабушка.
     И оказалась права. Вскоре появились шестеро солдат, перекинув через плечо, они несли тяжелые свернутые плащ-палатки, набитые виноградом, собранным в садах деревни. Они почти всю ночь работали, пока вручную не выжали сок из ворованного винограда и не заполнили им эту огромную бочку. Бабушка взирала на это довольно равнодушно.
     - Не они, так немцы заберут наш урожай, еще и работать заставят, как в прошлом году. Так пусть лучше румыны поработают, нам меньше работы останется, - рассуждала она.
     И все-таки она не выдержала: поднялась на второй этаж и начала отчитывать солдат за ночные разбойные набеги на виноградники. Те только улыбались в ответ и просили не жаловаться их офицеру. Бабушка, разумеется, и не думала доносить на них, просто не могла не высказать своего возмущения. А вскоре эта румынская часть спешно покинула деревню и бочка с вином, уже изрядно опустошенная солдатами, осталась нам как трофей.
     - Они не дали виноградному соку как следует перебродить и сделаться вином, чувствовали, наверно, что не смогут воспользоваться и торопились. Пусть хоть оставшаяся часть перебродит как следует. А потом мы проверим, что за вино получилось из ворованного винограда, - говорила бабушка после ухода непрошеных "квартирантов".
     - Да, нелегко вам было во время оккупации. Но, судя по вашим рассказам, вы испытывали трудности в основном из-за недостатка питания.
     - Это, конечно, усложняло нашу жизнь, но главное было не в том. Были и более сложные проблемы.
     - Какие?
     - Аресты, расстрелы, угоны в Германию и так далее.
     - За что арестовывали?
     - В основном арестовывали всех тех, кто до войны занимал видные посты и по какой-либо причине не был призван на фронт, и коммунистов, которых, как правило, расстреливали. Я расскажу вам один случай о том, как арестовали моих сверстников. Я уже говорил, что когда жил в Судаке, мы с другом обрезали телефонный провод, так что небольшой опыт в этом деле у меня был. В те дни в деревню пришла весть, что под Перекопом погиб мой двоюродный брат Халиль. Его младший брат Мустафа, который на год был старше меня, все время думал, как отомстить фашистам за своего брата. Я вспомнил случай с проводом и рассказал ему об этом. Ему это понравилось, и он предложил мне обрезать кабель, по которому осуществлялась связь немецкого командования с мысом Меганом, где находилась часть, следившая за морем. Мустафа был смелым и решительным пареньком и поэтому решил приступить к делу немедленно. Он предложил поджечь этот кабель. Когда мы попытались это сделать на окраине деревни, у нас ничего не получилось - кабель горел очень плохо. Тогда он предложил обрубить его топором, так как кабель был толстым и ножом его было не перерезать. Вечером, вооружившись топориком, мы отправились в сторону Меганома, подальше от деревни, чтобы не навлечь беду на жителей, отвести от них подозрения. Когда стемнело, Мустафа взял из моих рук топорик и сказал: "Поклянись, что не выдашь эту тайну ни при каких пытках!" Я не ожидал этого и немного растерялся, но поскольку действительно горел желанием мстить фашистам, тожественно сказал: "Клянусь!"
     - И я клянусь! Пусть хоть расстреляют!
     После этого он облюбовал балку, вдоль которой был проложен кабель, и сказал:
     - Обрубим здесь и по балке побежим в сторону деревни Ток-лук, там где-нибудь спрячем топорик и пойдем домой.
     Так мы и сделали. Двумя ударами он разрубил кабель и мы побежали прочь. Примерно через километр спрятали топор и вышли на дорогу. Когда мы возвращались домой, нам повстречался мальчик нашего возраста из деревни Токлук, который гнал двух баранов.
     - Мустафа, ты откуда идешь? - поинтересовался он, узнав моего друга.
     - Мы ищем корову, не видел случайно? - спросил Мустафа.
     - Нет, - ответил тот, и мы пошли каждый своей дорогой. Но эта встреча для Мустафы оказалась роковой. Наутро этого
     мальчика арестовало гестапо, его подозревали в том, в чем были повинны мы. Поскольку следы, которые остались, были детскими, гестаповцы схватили первого попавшегося ребенка. Его стали допрашивать и жестоко избивать. Он признался, что ночью видел двух мальчиков из деревни Козы, которые попались ему на пути.
     - Кто такие? Имена, фамилии! - допытывался гестаповец.
     - Абильвапов Мустафа, - сообщил он, боясь новых побоев.
     - А второй? - допытывался тот.
     - Я его не знаю, - чистосердечно признался мальчик, так как он действительно видел меня впервые. Я очень редко бывал в той деревне, поэтому он меня и вправду не знал.
     Последовал очередной удар в лицо. Мальчик упал и долго лежал без сознания. Когда пришел в себя, гестаповец, дымя папиросой, ухмыляясь спросил:
     - Теперь вспомнил, кто был вторым?
     - Аблякимов Билял, - еле выговорил тот, назвав фамилию, которая пришла ему в голову в тот момент.
     Таким образом, ни в чем не замешанный Билял и главный виновник Мустафа в один день были арестованы гестапо и доставлены в Судак. Там их долго допрашивали, спрашивая почему обрезали кабель и кто их заставил это сделать, пытали, и ничего не добившись, отправили в Симферополь. В Симферополе их держали в тюрьме, периодически допрашивая и избивая. Они чудом остались живы, и однажды, оборванные и голодные, еле живые, вернулись вечером домой.
     Мустафа после возвращения говорил мне:
     - Хорошо, что не тебя схватили, а Виляла. Мне было легко врать и все отрицать. Билял был тут ни при чем, его ответы помогли и мне выпутаться, так как в тот вечер мы с Билялом были в разных местах.
     После этих событий мой дядя Ибрагим предложил зайти к нему поговорить. Когда я пришел к нему, то он попросил своих детей и жену оставить нас двоих.
     - Ты знаешь, кем я довожусь тебе? - спросил он почти
     шепотом.
     - Знаю, ты - брат моего отца, мой дядя - ответил я вполголоса.
     - Правильно, но твой отец сейчас на фронте, поэтому ты должен считаться со мной и слушать мои советы. Люди видели, как вы с Мустафой шли в сторону Меганома, скажи, это дело ваших рук?
     - Какое дело? - с отсутствующим видом спросил я.
     - С кабелем, который топором разрубили в балке.
     - Не знаю я никакой балки и кабеля, - соврал я.
     - Ладно, не буду тебя допрашивать, как в гестапо, но послушай моего совета. Ничего не делай, не посоветовавшись со мной. Никому не доверяйся и будь осторожен во всем. Ты должен остаться живым и невредимым, пока с фронта не вернется твой отец. Понял меня?
     - Да, понял, - ответил я, и на этом разговор наш был окончен. После этой встречи я часто заходил к дяде, так как почувствовал с его стороны заботу обо мне. Однажды, я увидел у него в мастерской несколько человек, которые оживленно о чем-то говорили, но, заметив меня, умолкли и сделали вид, что рассматривают колесо телеги, которое изготовил дядя. Меня это удивило, и я стал присматриваться к поведению дяди Ибрагима. Я все больше и больше убеждался, что он занимается чем-то странным. Как-то увидел я у него на столе несколько листов чистой бумаги, а через день у фонтана, куда люди приходили брать воду, была приклеена листовка, приготовленная из такой же бумаги. Жителей деревни поздравляли с Первомаем, а также сообщали сводки информбюро. Я догадался, что это дядиных рук дело, но никому ничего не сказал и решил проверить свою догадку.
     - Вы видели листовку у фонтана? - спросил я, придя к дяде в мастерскую.
     - Нет, а что? - спросил он с любопытством.
     - Там фашисты поздравляют нас с праздником Первомая, - сказал я.
     - Почему фашисты? Разве там написано, что это именно они поздравляют?
     - Нет, не написано.
     - Ну, ты же понимаешь, что они не могут поздравлять нас с этим праздником.
     - А кто же мог это сделать?
     - Честные люди, которые любят свою Родину.
     - Значит, я тоже могу что-нибудь написать и повесить куда-нибудь?
     - Нет, тебе нельзя, я уже говорил: не лезь в эти дела. Тебе я запрещаю заниматься этим!
     - Ну ладно, я все понял. Вам, взрослым, все можно, а нам нельзя.
     - Что ты понял? А ну выкладывай, что ты имеешь в виду? - всполошился он.
     - Я вчера эту бумажку видел у тебя на столе. А теперь ее нет, потому что она приклеена у фонтана, - парировал я. От неожиданности дядя сел на стул, который стоял рядом.
     - Что за чушь ты несешь, какая еще бумага? - возмутился он, так и сверля меня глазами.
     - Мне так показалось. Может другая бумажка на столе лежала, - принялся я успокаивать дядю, видя, что он не на шутку взволнован.
     - Не болтай лишнего. Ты же прекрасно знаешь, что за такие листовки могут расстрелять. - После этого дядя стал осторожнее и при моем появлении закрывал мастерскую и не пускал меня туда.
     Опасения его были напрасны, так как к этому времени я уже кое-что понимал и умел держать язык за зубами. Прошло какое-то время, и дядя сам подозвал меня и спросил:
     - Ты знаешь, что у ваших соседей поселился очень важный немецкий офицер?
     - Конечно, знаю. Они живут у нас во дворе. Он генерал. Ему сам Гитлер разрешил перед отправкой на Сталинградский фронт десять дней отдохнуть у нас в деревне, у моря и гор.
     - Откуда ты все это знаешь? - спросил дядя, не доверяя моим
     сведениям.
     Мне рассказала внучка соседа. Ей скоро будет шесть лет.
     - А она откуда узнала?
     - Говорит, что сам генерал рассказывал ее маме, тете Наде.
     - Ты помнишь, когда он приехал?
     - Да, три дня назад.
     - Хорошо, никому не рассказывай о нашем разговоре и вообще о наших встречах. И еще: узнай подробнее обо всем, что касается этого генерала.
     - Я знаю, что у него днем и ночью стоит охрана, он каждый день скачет на лошади вдоль берега моря, - поделился я своими наблюдениями.
     - Пожалуй, этого достаточно. Я тебя очень прошу, не пытайся узнать больше, чем ты уже мне рассказал.
     - Ладно, я без твоего разрешения не буду ни у кого ничего спрашивать.
     - Вот и договорились. Кстати, ты недавно ходил в лес за дровами, там, на перекрестке у будки, по-прежнему стоит пост? - спросил он.
     - Да. Они обыскивают всех, кто идет в сторону леса. У меня в прошлый раз проверяли противогазную сумку, куда я кладу кусочек хлеба, который бабушка дает с собой в лес. И карманы тоже выворачивают.
     - Понятно. Когда ты пойдешь в следующий раз за дровами?
     - Не знаю. Когда бабушка скажет, тогда и пойду.
     - А куда ты обычно ходишь в лес?
     - Я люблю ходить к перевалу "Орбаш", там много сухих дров, и дорога мне нравится.
     - Когда надумаешь идти в лес, приходи ко мне, я дам свою тележку, - сказал дядя, явно заинтересовывая меня своей тележкой. Тележка у него была четырехколесной, очень легкой, он ее сделал сам, и мне очень нравилось привозить на ней дрова. Но дядя давал мне ее редко, боясь, что я ее сломаю.
     - Хорошо, договорились, я обязательно приду за тележкой, -сказал я и пошел к себе домой. Меня все время не покидала мысль, почему дядя неожиданно предложил тележку?
     Не найдя ответа, я, вернувшись домой, стал убеждать бабушку, что уже пора идти в лес за дровами. Через два дня бабушка разрешила. Когда я пришел к дяде, то тележка уже ждала меня во дворе, и я с радостью покатил ее в лес.
     Я благополучно миновал румынский пост у "Будки". Румынский солдат, что-то говоря на своем языке, осмотрел содержимое моей сумки, где лежал кусок кукурузной лепешки, даже карманы выворачивать не стал и разрешил идти в лес. Таким образом, я благополучно добрался до перевала "Орбаш", и, оставив на обочине дороги тележку, пошел в лес рубить сухие сучья. Когда я слегка углубился в лес, то заметил вдали двух человек, одетых в штатское, но почему-то оба были вооружены. Я спрятался за кустами и стал наблюдать за ними. Они подошли к моей тележке и стали с ней что-то делать. Я подумал, что они хотят ее украсть и хотел было крикнуть, но понял, что это бесполезно, так как здесь, в лесу, некому прийти на помощь, а их двое, и оба вооружены. Поэтому, притаившись стал наблюдать за ними. Один из них извлек из ручки моей тележки листок бумаги и стал читать. После этого оглянулся по сторонам и положил листок в карман. Другой тоже все время озирался по сторонам, держа автомат наготове. Они о чем-то переговорили, и первый в ручку моей тележки сунул другую бумажку. Я не понимал, что они там делают, однако похоже было, что в их намерения не входило похищение тележки. Через минуту они исчезли, так же незаметно, как и появились. Меня разбирало любопытство, и я медленно, тоже оглядываясь, спустился к тележке. Внешне было все, как прежде, ничего не изменилось, тележка как стояла на обочине, так и стояла. Я принялся внимательно обследовать ручку тележки, из которой недавно на моих глазах извлекли какую-то бумагу и засунули другую. Наконец, на самом конце ручки я обнаружил трещину. В ручку тележки был встроен пенал, видимо, изготовленный дядей. Вот теперь до меня дошло, почему он сам предложил мне тележку. Она у него была приспособлена под почтовый ящик для связи с партизанами, а я был у них почтальоном. Но почему дядя не сказал мне об этом? Не доверяет? Как бы там ни было, я теперь знал, что сегодня принес в лес какую-то весть. Я быстро извлек из тайника оставленное незнакомцами письмо и прочитал: "Сообщите день отъезда". Осторожно положил ее на место и стал размышлять. Если записка предназначена дяде, то я должен был знать, что он куда-то собирается уезжать. Насколько мне было известно, дядя никуда не собирался, значит, это кто-то другой. А кто? - для двенадцатилетнего юнца это было загадкой. Ничего путного не придумав, я занялся своими дровами и благополучно вернулся домой. Когда возвращал тележку, дядя спросил: "Привез дрова, все нормально?"
     - Привез, очень хорошая тележка! Спасибо, дядя, - ответил я, искренне благодарный за тележку.
     - Тебя не обыскивали на развилке? - спросил он полушепотом.
     - Нет, сегодня стоял добрый румынский солдат, он даже карманы не выворачивал, - сказал я, стараясь успокоить дядю.
     Он быстро спрятал тележку в сарай, закрыл дверь на замок и отправил меня домой. По реакции дяди я понял, что письмо было адресовано именно ему. Но кто же должен был уехать? Этот вопрос мучил меня, и я все время думал над ним.
     - Надо запастись на зиму дровами, пока в лес пускают без пропуска, - сказал я бабушке, когда вернулся домой.
     - Да, сынок, хоть и тяжело тебе так часто ходить в лес, но запас не помешал бы. Зимой нам будет тепло, и мы не будем ни у кого просить дров, - рассуждала бабушка.
     - Послезавтра я опять пойду, пока нет другой работы, - продолжил я начатую с бабушкой беседу.
     - Если не очень устал, то сходи, только пообещай, что там, в лесу, не будешь трогать ничего, что валяется кругом, оставленное военными - ни гранаты, ни мины, ни снаряды.
     - Бабушка, да там уже нет ничего, не волнуйся, обещаю, что трогать ничего не буду, - убеждал я бабушку.
     Вечером я сообщил дяде, что через день опять пойду за дровами, и попросил тележку. Он с радостью согласился дать мне свое четырехколесное чудо - почту. Позже я узнал, что его радость была небеспочвенной. Он располагал сведениями о дне отъезда генерала и не знал, как сообщить это партизанам. В назначенное утро я со своим топориком и бессменной противогазной сумкой прибыл к дяде.
     - Будь осторожен, сынок, скорее возвращайся, - с таким напутствием он вручил тележку. Он долго смотрел мне вслед. Я же почти бегом побежал в лес, мне не терпелось узнать, есть ли в тайнике письмо. Когда деревня осталась позади, я, оглянувшись по сторонам и не увидев ничего подозрительного, открыл крышку тайника на ручке тележки и нащупал письмо. "Есть!" - обрадовался я, и помчался к лесу. Благополучно пройдя пост на развилке дорог, я прибыл на свое излюбленное место, оставил тележку на обочине дороги и, как всегда, взяв в руки топорик пошел в лес заготавливать дрова. Немного углубившись, я спрятался, как и в первый раз, за кустом и стал ждать, когда придут за "почтой". Сидел я долго, но никого вокруг не было видно, и я уже не знал, как быть и что предпринять. Я подумал, что дядя что-то перепутал со временем. Я посидел еще немного, однако никто так и не появился. Мне не оставалось ничего другого, как начинать собирать дрова. Я прошел еще какое-то расстояние в глубь леса и неожиданно увидел сложенные кем-то сухие дрова. "Может, кто-то успел это сделать до меня", - пронеслось в голове. И вдруг метрах в десяти от меня вынырнул из чащи невысокого роста небритый человек. Он, улыбаясь, смотрел на меня, боясь спугнуть, и по-татарски спросил: "Ты за дровами пришел в лес?"
     - Да, - испуганно ответил я, готовый в любую минуту дать деру.
     - А за кем там следил за кустами? - вновь спросил он.
     - Ни за кем не следил, - ответил я, - посмотрел, чтобы никто не стащил мою тележку.
     - А что, на дороге были люди? - продолжал он.
     - Нет, людей не было, это так, на всякий случай. Это не моя тележка, а моего дяди Ибрагима, он ее мне редко дает. Если утащат, мне от него достанется.
     Пока мы разговаривали, он потихоньку приближался ко мне, и это меня беспокоило. Я стал от него отступать. Меня пугала его внешность: телогрейка на нем была грязная, оборванная, фуражка измятая, со сломанным козырьком, а сам очень худой и небритый. Он старался улыбаться, но улыбка была вымученной.
     - Не бойся, я тебе ничего плохого не сделаю. Что у тебя в сумке? - сказал он, вновь стараясь улыбнуться.
     - Хлеб, - ответил я, думая, что незнакомец очень голоден и хочет отобрать у меня сумку с хлебом, которую бабушка дала мне перед уходом в лес.
     - Покажи, - он подошел ко мне еще ближе. Сопротивляться было бесполезно. Я раскрыл сумку, развернул платочек и протянул хлеб. Он машинально схватил и разделил этот кусок хлеба пополам. Половину вернул мне.
     108
     - Не подумай, что я разбойник. Я давно не ел домашнего хлеба, - сказал он.
     - Я и не думал, - соврал я.
     - Вон, видишь, дрова лежат, это я заготовил. Хочешь, забирай себе.
     - Они тебе не нужны? - спросил я.
     - Нет - ответил он, жуя хлеб.
     - А для чего тогда сложил их здесь?
     - Так просто, от нечего делать. Может быть, для тебя или для кого другого.
     - Значит, я могу их грузить? - спросил я, обрадовавшись, что мне не придется заготавливать дрова и я смогу побыстрее вернуться домой. Я не скрывал своей радости, незнакомец тоже улыбался, кажется, ему доставляло удовольствие сознание того, что не зря он трудился. Кому-то его дрова пригодились. Вскоре к нему подошел еще один человек, такой же обросший и оборваный, с автоматом наперевес.
     - Пошли, все в порядке, - сказал вновь прибывший, и они стали отходить в глубь леса.
     Я понял, что, пока я разговаривал с одним, другой забрал почту. Очевидно, они ждали меня и потом следили за мной. А когда увидели, что я сидя в кустах слежу за дорогой, это им не понравилось, поэтому они решили меня отвлечь, чтобы я не видел, как они извлекают из своего тайника почту, отправленную дядей. Когда они ушли, я быстро нагрузил тележку дровами и вернулся домой. Я никому не рассказывал о встрече с партизанами в лесу, так как боялся, что, если узнают об этом, меня могут вызвать в комендатуру, и тогда мне несдобровать. Кроме того, бабушка больше никуда не отпустит.
     Прошло несколько дней до событий, которые в корне изменили жизнь в нашей деревне. Из разговоров взрослых я узнал, что генерал, поселившийся у наших соседей, уезжает на фронт и потому очень злой. С самого утра кричит на своего адъютанта. От дочки соседки стало известно, что генерал всю ночь пьянствовал, палил в окно из пистолета и соседи всю ночь не спали, боясь за свою жизнь. Это была, на мой взгляд, важная информация для дяди, и я отправился к нему. Делая вид, что пришел просто так, я не сразу приступил к разговору о генерале.
     - Ну, как твои дела? - спросил он, внимательно глядя мне в глаза. Очевидно, они меня выдавали, или дядя сам о чем-то догадывался.
     - Никаких дел, - ответил я.
     - А зачем пришел?
     - На всякий случай, предупредить тебя, говорят, генерал завтра уезжает.
     - Ну-ка выкладывай, что ты там разведал, - оживился дядя.
     Я подробно рассказал ему, что узнал о генерале от соседей и взрослых за последнее время.
     - Значит, завтра уезжает? - переспросил дядя.
     - Да, все так говорят, - подтвердил я и тут меня осенило, о ком шла речь в первом письме из леса.
     - Когда он соберется уезжать, не стой поблизости, вдруг опять начнет стрелять. Лучше приходи ко мне, - заключил он. Я понял, это новое задание, я должен прийти к нему перед отъездом генерала.
     - Хорошо, - согласился я.
     Вечером я никак не мог заснуть, все боялся, что просплю отъезд генерала. Долго ворочался с боку на бок и все думал: а как они там, в лесу, узнают об отъезде генерала, ведь я сегодня не отвозил писем. Заснул я тревожным сном. Вопреки моим опасениям, проснулся я рано, наспех позавтракал, выскочил во двор и с самого раннего утра принялся рубить дрова, то и дело поглядывая в сторону соседских дверей. Но все было спокойно, и создавалось впечатление, что никто не собирается уезжать. Я уже потерял всякую надежду увидеть то, что ожидал с утра. Только решил закругляться с дровами, как во двор въехала легковая машина с двумя солдатами из охраны, сидевшими на заднем сидении. Я, хотя и устал, продолжил рубить дрова. Как назло, в самый ответственный момент вмешалась бабушка:
     - Сынок, хватит на сегодня. Ты уже устал. Еле держишься на ногах. Завтра закончишь.
     - Мне немного осталось, - ответил я, не сводя глаз с соседского дома.
     - Нет, нет хватит, - не успокаивалась бабушка и подошла, чтобы отобрать у меня топор.
     В это время солдаты стали выносить вещи и укладывать их в машину.
     - Хорошо, уговорила, я немного отдохну, пойду погуляю, -"! сказал я и направился к дяде.
     Когда я пришел к нему, то увидел еще двоих мужчин, которые оживленно о чем -то говорили. Увидев меня, они замолкли.
     - Не выходите на улицу, генерал сегодня отбывает, сейчас грузят в машину с двумя охранниками его вещи. Слава Аллаху, поскорей бы оставил нашу деревню, - сказал я, спокойно, будто информация не очень меня волновала.
     Трое мужчин переглянулись между собой. Дядя сдернул со стола белую скатерть и сказал:
     - Энвер, пойди во двор, вон к тому месту, и как следует стряхни эту скатерть. - Я нехотя взял скатерть и пошел выполнять поручение. Долго тряс ее под пристальным взглядом дяди и все время думал: почему он заставил меня трясти эту скатерть и сам наблюдает за мной?
     - Дядя, я сегодня много работал и устал, потряси сам, - сказал я и отдал ему скатерть.
     В это время послышался шум, приближающейся по дороге машины.
     - Хорошо, давай сюда, -вырвал он из рук скатерть и зашел в дом.
     Я остался на улице, наблюдал за дорогой, по которой приближалась машина. Рядом с водителем сидел генерал, а сзади - два солдата. Не успела машина отъехать, в дверях появился дядя и спросил:
     - Это была генеральская машина?
     - Да, - ответил я.
     - Ты уверен?
     - Что я, генерала, что ли, не видел? Сидел рядом с водителем, а сзади сидели два солдата.
     Дядя молча вернулся в дом и опять вышел со скатертью.
     - Ты очень плохо стряхнул, придется самому потрясти, - сказал он, и, встав на то же самое место, где я только что тряс эту злосчастную скатерть, стал вновь трясти ее.
     "Какой же я бестолковый", - подумал я, когда сообразил, чего это дядя так возится со скатертью. Ведь это сигнал тем, которые поджидают генерала в лесу. С гор деревня видна как на ладони, поэтому взмахи большой белой скатертью мог видеть любой человек с нормальным зрением. Дядя еще несколько раз взмахнул скатертью. Я посчитал. Это было сделано четыре раза. "Правильно, четыре человека в машине и четыре раза поднималась и опускалась скатерть", - сделал я свое умозаключение.
     Не успел я вернуться домой, как из леса донеслись звуки автоматной очереди. Потом последовал взрыв, и поднялось облако дыма недалеко от перевала "Орбаш". Генерал был достойно встречен партизанами. Его хотели взять в плен, но, очевидно, это не удалось сделать и он был убит. Не знаю, сыграл ли я в этом деле какую-либо роль, не мне судить. Может, кроме группы дяди, в этом деле были задействованы и другие патриоты, но одно знаю твердо: это не прошло даром для жителей деревни. Вскоре были арестованы и расстреляны почти все коммунисты. Всех оставшихся в живых погнали под охраной в лес, чтобы вырубить вдоль дороги деревья и кустарники, где могли прятаться партизаны. Деревня стонала от издевательств фашистов. Строгий режим, который насадил новый немецкий комендант, совсем изолировал нас от внешнего мира. Выезжать из деревни без "аусвайса" запрещалось под угрозой расстрела. Многие, у кого кончился запас продуктов, голодали.
     - На этом, я думаю, и закончим, - сказал следователь. Судя по всему, он был не очень доволен сегодняшним допросом.
     - Вы чем-то недовольны? - не удержался Энвер. - Ведь я рассказал о тех событиях, которые произошли в этой маленькой деревушке в годы войны, очевидцем которых был сам.
     - Я ничего не имею против, но поймите, все это надо перепроверять. Допросить свидетелей и документально подтвердить ваши показания.
     - Правильно, это было бы очень хорошо, - обрадовался Энвер.
     - Подписывайте протокол.
     Энвер не стал подробно читать все листы протокола, бегло посмотрев бумаги, подписался на каждом листе. Следователь нажал на кнопку вызова охранника, который тут же явился, и скомандовав: "руки назад", проводил Энвера в камеру.
     "Сегодня мне удалось многое изложить, - размышлял Энвер, лежа на кровати после отбоя. - Если так пойдет и дальше, то Серегин узнает обо всех испытаниях, которые выпали на нашу долю в те годы. Попробую в следующий раз рассказать об отце, о его службе во время войны.
     С таким намерением и уснул. К тому времени прошло уже два месяца, как он был в "работе" у органов и у следователя по особо важным делам.

 
« Предыдущая статья   Следующая статья »

Републикация любых материалов сайта допускается только по согласованию с редакцией и обязательной ссылкой.
По всем вопросам обращайтесь по email: info@kirimtatar.com

Rambler's Top100