Главная Крымскотатарская проблема Исследования Исторический архив
Главная
Операция "Крымская легенда". Глава 8 Печать
Эдем Оразлы   
06.05.2009 г.

Эдем Оразлы. Операция "Крымская легенда"

Глава 8

     В этот день Энвер был доволен собой и следователем, который, не перебивая его, внимательно выслушал всю нелегкую историю Тотай. Когда его, усталого, после допроса привели в камеру, он был приятно удивлен: многие лежали на кровати, кто-то читал, а кто-то мирно обсуждал какую-то новость. В камере стало светло от проникающих лучей солнца.
     Энвер вначале не понял причину столь резких изменений, ему даже показалось, что его ошибочно привели в другую камеру.
     - Исаак Борисович, что случилось, почему вы так радостно улыбаетесь? - обратился он к "интеллигенту".
     - После того как тебя увели на допрос, вдруг увидели, как снаружи с окон стали снимать колпаки, которые мешали проникновению солнечных лучей в камеру. А теперь вон как светло стало, можно даже читать. А потом нам официально сообщили, что режим смягчается и разрешили даже лежать днем на кровати. Так что можешь воспользоваться этой поблажкой и отдохнуть после допроса.
     - Здорово! Прекрасная новость! Как вы думаете, отчего бы такие послабления?
     - Трудно сказать. Но можно предположить, что некоторые изменения в стране заставили работников органов несколько изменить отношение к своим подопечным. Расстрел Берия их немного отрезвил, и они стали осторожнее. Вот пример с тобой. Ты говорил, что на первом допросе на тебя смотрели как на "агента" иностранной разведки. Теперь же к тебе относятся чуточку по-другому. Разве не так?
     - Да, вы правы. Что-то изменилось, и в лучшую сторону. Мне лично очень повезло со следователем. Я с ним разговаривал, как с вами. Он слушает, не перебивая и все заносит в протокол допроса.
     - Будь осторожен! Иногда они ведут очень тонкую игру. Вызывают на откровенность, а потом это используют против арестованного.
     - Не думаю, что Серегин способен на такую пакость, я почему-то ему доверяю.
     - Конечно, приятно думать, что имеешь дело с порядочным человеком, но не забывай, что он подчиненный и будет выполнять приказы своего начальника. Поэтому советую тебе давая показания, говорить только то, что необходимо для вынесения оправдательного приговора. Лишние сведения ни к чему, они могут только навредить.
     - Если так, то я сегодня допустил одну промашку. Рассказал, что я воспитывался у тети Тотай, которая была в 1930 году выселена как кулачка и была женой арестованного в 1939 году "шпиона".
     - Да, мог и промолчать. Ведь на суде каждая мелочь может сыграть роковую роль, тем более по твоему делу.
     - В протокол следователь это не занес, мотивируя тем, что это для следствия не имеет значения. Но на магнитофон-то все записано. Надо попросить, чтобы стер пленку.
     - Правильно, надо чтобы в деле было как можно меньше компрометирующих тебя материалов. Ты должен давать им побольше положительных фактов из твоей жизни, чтобы они поняли, что ты и твоя семья не враги существующего строя, а наоборот. Ты говорил, что твой отец был на фронте, вот и расскажи им об этом.
     - Я до этого пункта еще не дошел. Я все рассказываю по порядку.
     - Ты не боишься, что начальникам твоего следователя все это надоест и они заставят его вести допросы по своему усмотрению, а не так, как бы тебе хотелось?
     - Не знаю, пока следствие идет по моему плану.
     - А ты внимательно читаешь протокол, прежде чем подписать его? Смотри, ни в коем случае не подписывай, не читая.
     - Я уже подписал, к сожалению, несколько протоколов, доверяя своему следователю.
     - Впредь так не поступай. Это самое главное. После того, как ты их подписал, они становятся основным документом в твоем деле.
     - Не знаю, как вас и благодарить за ваши советы. Ведь я в этих юридических тонкостях профан. Только теперь приходится познавать эту науку.
     - Ничего страшного еще не произошло, но впредь будь более осторожным.
     - Исаак Борисович, как вы думаете, почему следователь разрешает мне самому все рассказывать подробно, а не ведет следствие по своему плану?
     - Может, из-за своей неопытности или есть другая, более серьезная причина. Мне трудно судить.
     - Опыт тут ни при чем. Он говорил, что советуется с начальником отдела.
     - Тогда другое, они не знают, как быть с тобой. Может, ты попал к ним случайно, и они тянут время, чтобы разобраться, кто ты, а уж потом решать твою судьбу.
     - Это похоже на правду, потому что следователь каждый раз говорит, что не ограничен временем.
     - Ну и хорошо. Пользуйся этим, рассказывай все, что может тебе помочь. Подчеркивай каждый раз, что когда выселяли вас из Крыма, ты был несовершеннолетним. Но имей в виду, они в любой момент могут изменить порядок допросов. Одним словом, не "зарывайся" и веди с ними тоже тонкую игру, пусть думают, что рассказываешь им все, как на "духу", а сам будь себе на уме.
     - Спасибо, батя. Я думаю, что все обойдется, в душе я оптимист. И все же я буду рассказывать только правду, как она есть на самом деле. Правда всегда пробьет себе дорогу. Я не умею хитрить и юлить. Так меня воспитывали мои родители и родные, поэтому я всегда спокоен за свои слова и поступки. И даже в теперешней ситуации я останусь верен себе.
     - Ты прав, никогда не теряй своего достоинства, но и зазря голову на плаху не клади.
     - До плахи, надеюсь, далеко. Мне еще надо успеть поведать о своей тяжелой юности. А теперь пора отдыхать, мне еще надо собраться с мыслями, чтобы подготовиться к завтрашнему допросу.
     Энвер с удовольствием лег на кровать и расслабился, думая о предстоящей беседе с Серегиным.
     Утром по заведенному порядку его привели на допрос. Арестованный и следователь встретились, как старые знакомые, поприветствовав друг друга кивком головы.
     - Вчера вы очень обстоятельно говорили о своей тете Тотай, а нам бы хотелось услышать столь же обстоятельный рассказ о себе. Согласитесь, что нас больше интересуете вы, а не ваша тетя.
     Энвер внимательно посмотрел на следователя, стараясь понять, что скрывается за этими его словами: "Ну вот он и начал зубки показывать", - пронеслось у него в голове.
     - Владимир Васильевич, поймите меня правильно, ведь тот человек, который меня воспитал, не мог не оказать на меня влияния. По ее жизни можно судить обо всем трагическом довоенном времени.
     - И все-таки: нас интересуете вы и причины вашего преступления. Почему вы совершили побег с мест обязательного проживания? Вы ведь давали подписку о том, что предупреждены, что за самовольный отъезд-побег вам по закону положено двадцать лет каторжных работ. Вот этот документ. Мне его вчера прислали из Узбекистана. Полюбуйтесь. Это ваша подпись?
     Энвер приподнявшись с табуретки, посмотрел на бумагу, которую следователь не выпускал из рук.
     - Да, это моя подпись. Нам зачитывали этот указ в комендатуре, и все должны были расписаться.
     - Хорошо, расскажите все о себе, - сказал Серегин уже более спокойным голосом.
     - Магнитофон включили? - спросил Энвер, стараясь разрядить обстановку.
     - Нет, будем работать без него. Это усложняет ведение дела. Ведь потом все равно приходится писать протокол допроса. Лучше сразу все заносить в протокол.
     - А вы предыдущую пленку не стерли еще?
     - Нет, а что?
     - Мне бы не хотелось, чтобы она сохранилась. Если вам не трудно, сотрите вчерашнюю запись.
     - Почему? - удивился Серегин.
     - А к чему два документа. Один, подписанный мной, другой - существующий в записи. Если прокурор узнает, что они в чем-то расходятся, у вас могут быть неприятности.
     - Я об этом не подумал, спасибо за предупреждение. Сегодня же сотру эту запись.
     Серегин улыбнулся и начал готовить бумаги для ведения допроса.
     - Я уже говорил, что родился в деревушке с красивым названием - Айсерез, которая расположена у подножья живописных Крымских гор и куда мой отец был направлен в 1930 году на работу учителем в школу. Я был единственным и желанным ребенком в семье и до девяти лет был вполне счастливым и здоровым. Мать и отец старались дать мне хорошее образование и поэтому уже с детства учили музыке, рисованию, а когда наступило время поступать в школу, то меня определили в русскую школу. В то время мы уже жили в Судаке. Я не знаю, почему мои родители решили обучать меня именно в русской школе, но я благодарен им за это, так как после депортации из Крыма, когда народ был лишен не только Родины, но и своей культуры, и даже права обучаться на родном языке, мои сверстники, которые раньше обучались в национальной школе, в период депортации вынуждены были или прекращать учебу, или осваивать язык того народа, среди которого они оказались. Детское счастье мое было коротким. Когда мне было девять лет, от болезни умерла мама - Зоре. Для моего отца эта была невосполнимая утрата. В силу возраста мне не дано было понять всю трагедию нашей семьи. Отец часто приходил домой после работы, садился рядом, обнимал меня и долго сидел молча, уставившись перед собой в одну точку. Только теперь я понимаю, какие у него могли быть тогда грустные мысли. Как несовершенен мир. Как быстро может отвернуться от тебя счастье. Каких усилий стоит сберечь это счастье. Вскоре меня забрала к себе моя тетя Тотай, которая с бабушкой Мерьем жила в деревне Отузы, недалеко от Коктебеля. Эти годы я не чувствовал себя сиротой, так как и бабушка, и тетя старались заменить мне и мать и отца, были ласковы и заботливы. Но вольготная моя жизнь внезапно оборвалась. Перед началом войны приехал отец, чтобы забрать меня в Судак, где я мог продолжать учебу в русской школе. По дороге отец говорил мне:
     - Ты уже большой мальчик, и должен понимать, что нашу маму уже не вернуть. Я нашел тебе "новую" маму и надеюсь, она тебе понравится, сынок. Постарайся подружиться с ней и слушаться ее. Я на несколько дней уеду из дома по делам редакции, где я сейчас работаю, а ты останешься с мамой дома. - Я не придал значения этим словам отца и в ожидании новой жизни с радостью вошел в свой родной дом. Меня встретила "новая" мама, которую звали Гульсум, и первый же ее вопрос меня озадачил:
     - Наверное, ты меня заранее невзлюбил, потому что ты уже достаточно взрослый и хорошо помнишь свою маму, - сказала она пытливо глядя на меня.
     - Нет, почему же? Я вас вижу в первый раз и совсем еще вас
     не знаю.
     Отец прервал ее, и строго посмотрев на нее, сказал:
     - Лучше покорми нас, мы очень проголодались.
     Она молча ушла на кухню, а отец стал готовиться к отъезду
     в район.
     Первая встреча показалась мне недружелюбной. Потом оказалось, что первое мое впечатление о "новой" маме не было ошибочным. Отец, как и обещал, после обеда уехал на несколько дней, оставив меня с Гульсум. Вечером, когда ложились спать, я с радостью лег спать на свою детскую кровать. Мне сразу вспомнилось, как мать вечерами у этой кровати рассказывала мне сказки, пела песни, и мне стало так тепло от этих воспоминаний. Но мои грезы были недолгими. В комнате появилась Гульсум, которая предложила перебраться с кровати на матрас, что лежал на полу. Я молча встал и перелег на указанное мне место. А Гульсум нежно уложила свою дочь - Фатьму на мою кровать и вышла из комнаты. Мне в то время было одиннадцать лет, и я уже различал добро и зло. Поступок своей мачехи я тогда оценил как зло и, закутавшись в одеяло, тихо заплакал. Моя мама никогда не согнала бы меня с моей кровати, думал я, вытирая слезы.
     Утром к моему удивлению и стыду, я обнаружил, что подо мной мокро, и я не знал, как себя вести. Это случилось со мной впервые. То ли я ночью замерз на полу, то ли была какая другая причина, но от стыда я не знал, куда деваться. Когда я встал с постели, мачеха начала на меня кричать и оскорблять. Я выбежал из комнаты и помчался куда глаза глядят. Когда я встретил своих друзей-соседей, то горечь происшедшего забылась, и мы всей ватагой отправились на пляж к морю. Пробыли там долго, купались и к вечеру голодные, как волки, вернулись домой. Гульсум встретила меня со скандалом. Так я стал познавать смысл слова "злая мачеха". Все невзгоды, которые случались дома, забывались на улице в общении с ребятами, поэтому при первой же возможности я бежал из дома к ним, и там находил утешение. Однажды утром, когда мы с друзьями собрались идти ловить на море крабов, то впервые услышали от взрослых: "ВОИНА". Мы первыми прибежали к большому репродуктору, что висел напротив входа в городской парк, и стали ждать какого-либо сообщения. Здесь мы услышали выступление Молотова, из которого узнали, что Германия, вероломно нарушив договор, напала на нашу страну, что бомбят наши города и, самое главное, что мы запомнили в тот день: "Наше дело правое, и враг будет разбит". Все мы к чему-то приготовились и не знали, чем заняться. В это время отдыхающие в санатории - в основном военные летчики - спешно покидали Судак. Наш вожак - Мидат, который присвоил себе это звание с помощью своих кулаков, сказал: "Ребята, какие теперь могут быть крабы, нам тоже надо думать о войне".
     Мы, сникшие, не понимали, что происходит вокруг, и только целыми днями слонялись по улицам города. Город был как встревоженный муравейник, все куда-то спешили, на ходу громко разговаривая. Прошел слух, что в городском саду будет митинг. Мы поспешили туда. На митинге выступил секретарь райкома партии, который почти слово в слово повторил выступление Молотова по радио, которое мы уже слышали, и нам было неинтересно слушать это еще раз. После него выступил какой-то молодой человек. Гневная речь его убедила нас, и мы после выступления встали в очередь записываться добровольцами на фронт. Взрослые похвалили нас за такую сознательность, но сказали, что рановато нам идти на войну.
     Сейчас, когда прошло столько лет, я с удовольствием вспоминаю то время, когда мы, мальчишками, пытались встать в один ряд со взрослыми. Как-то нас, ребят, собрали у райкома партии и дали "боевое" задание: собрать у населения бутылки. Мы с энтузиазмом восприняли его, так как знали, что бутылки пойдут для уничтожения вражеских танков. Люди встречали нас дружелюбно и отдавали всю пустую тару. Через несколько дней мы уже заполнили одно из помещений райкома бутылками. В городе шло формирование истребительных отрядов. Во всех домах окна были заклеены крест-накрест полосками бумаги, чтобы при бомбежках не лопались стекла. Ночами мы ходили со специальным отрядом следить за светомаскировкой в городе. Вскоре моего отца призвали на фронт. Он молча собрал вещи, долго смотрел на меня и сказал: "Сынок, я ухожу на фронт. Будь мужчиной, я надеюсь на тебя. Вернусь, когда прогоним фашистов".
     Я очень гордился тем, что мой отец идет бить врага.
     Когда собрались на пункт отправки мобилизованных на фронт, до меня дошло, что, как и многие другие, я, быть может, вижу отца в последний раз. Кто знает, вернется ли он с фронта. Женщины плакали, мужчины крепились, но все равно было видно, как они переживают за своих матерей, жен, детей, которым без них придется тяжко.
     Отец уехал, и я ощутил гнетущую тоску. Хотелось плакать, но слез не было. Понурые вернулись мы с Гульсум домой, она молча смотрела на меня, о чем-то сосредоточенно думая.
     Мы, мальчишки, забыли прежние шалости, бродили по городу в надежде узнать хоть какую-нибудь новость о фронте. Во всем городе единственным источником официальной информации был большой четырехугольный репродуктор, который весел напротив входа в парк. К сожалению, репродуктор радовал нас не часто, наши войска после ожесточенных боев сдавали врагу один город за другим. Фронт приближался к Крыму.
     Наш вожак Мидат сказал: "Пусть только сунутся к нам в город, мы им покажем".
     - У нас нет оружия, - возразил кто-то.
     - А кто такие румыны? Они тоже фашисты? - спросил третий.
     - Да нет, у них другая страна, - сказал Мидат, показывая свою осведомленность, - они им помогают нас победить.
     Мы живо обсуждали военную тему на уровне мальчишеских знаний. Раньше вожак останавливал наш спор или намечавшуюся драку по праву самого старшего и сильного, но теперь мы как-то притихли, до ссор и драк дело не доходило. У нас теперь был один общий враг - фашисты, и Мидату не приходилось успокаивать нас тумаками.
     - Пошли посмотрим, что творится в Немколонии, - сказал Мидат как-то, - говорят, там ночью всех жителей куда-то увезли. Недалеко от моря, рядом с генуэзской крепостью, находилось небольшое селение, которое называлось Немколонией. В этом рыболовецком колхозе трудились в основном немцы, поселившиеся здесь еще с екатеринских времен.
     - Может, и нашего друга Петю увезли, - сказал я, только теперь вспомнив, что он был единственный среди нас из этой Немколонии.
     Мы устремились туда, где жил наш лучший друг. Но когда приблизились к селению, поняли, что слухи имеют под собой почву - нас туда не пустили стоящие у дороги солдаты.
     - Куда это вы направляетесь? - спросил солдат.
     - К нашему другу - Петьке, - ответил Мидат, беря на себя роль нашего атамана.
     - Он что - немец? - спросил солдат.
     - Не знаем, он здесь жил, и мы с ним дружили, а разговаривали по-русски. - ответил Мидат, впервые задумавшись над тем, что людей еще различают по национальностям.
     - Если ваш друг немец, то его увезли, - отрезал солдат. Вдали мы увидели соседку Пети - Наташу Скворцову, которая
     была немного старше нас, но, несмотря на это, она часто с нами ходила ловить морских крабов и участвовала в наших играх. Увидев нас, попросила солдата пропустить нас к ней домой.
     - Вы что, все пришли к Петьке? - спросила она.
     - Да, а где он? - закричали мы хором.
     - Не знаю, я спала. Родители говорят, что ночью приехало много машин, и всех немцев куда-то увезли, наверно, и Петька вместе с ними уехал.
     - Петя тоже был немцем? - спросил я.
     - А как же, - удивилась Наташа, - здесь только несколько семей русские, остальные - немцы.
     Нам было очень жаль нашего закадычного друга Петьку. Где он теперь? увидимся ли когда-нибудь с ним?
     Наташа постаралась нас успокоить:
     - Ребята, не переживайте. Кончится война, и Петя вернется, и вы опять будете вместе. Он не забудет вас, обязательно вернется. А вы меня не забывайте, я же тоже с вами была в одной компании.
     Так мы расстались с Наташей в первые месяцы войны.
     Через несколько дней через Судак проходили наши войска. Очевидно, поэтому над городом стали кружиться немецкие самолеты. Один из них сбросил бомбу на морской причал с намерением, видимо, отрезать путь отступающим нашим войскам. Но фашистам было неизвестно, что это - оставленное в Крымских лесах для борьбы с врагом партизанское соединение под командованием Мокроусова. Мы впервые услышали гул немецких самолетов, увидели кресты на их крыльях, а взрыв разорвавшейся бомбы говорил нам о том, что фронт приближается к нашим домам.
     Когда я вернулся домой, Гульсум встретила меня с упреками, мол, я целыми днями где-то шатаюсь и не помогаю ей по дому.
     - Что надо сделать? Я все сделаю, - успокаивал я ее, стараясь не усложнять наши отношения.
     - Я не знаю, как нам жить дальше. Ведь твой отец был известным журналистом, и у него было не только много друзей, но и врагов. Вдруг немцы придут к нам в город, вот тогда эти люди могут нам навредить. Нам скоро нечего будет есть, у нас нет никаких запасов. Многие ходят в степные районы, чтобы запастись продуктами на зиму. Нам бы -тоже не мешало сходить туда, а ты где-то пропадаешь целыми днями и не думаешь ни о чем.
     - Хорошо, скажи куда, и я пойду, - отвечал я, искренне желая ей помочь.
     В тот день мы собирались отправиться в степной район Крыма, чтобы раздобыть каких-нибудь продуктов на зиму.
     - Говорят, там все амбары забиты пшеницей, и все открыто, бери, сколько хочешь. Погрузим на тележку и привезем, тогда будет что поесть.
     Я согласился и рассказал, конечно, об этом ребятам.
     - Смотри, как бы вас там немцы не схватили, - напутствовал Мидат.
     На следующий день, на рассвете, втроем - Гульсум, ее подруга Муре и я, с двумя тележками отправились в путь. Я весело катил тележку по извилистым дорогам, и к вечеру, когда уже смеркалось, усталые, еле передвигая ноги, мы прибыли в какую-то деревушку. На наш стук никто двери не открывал. Все боялись прихода немцев. Наконец нам повезло, одна старушка спросила по-татарски: "Кто вы такие?"
     - Мы из Судака идем, очень устали, впустите нас, мальчик просто валится с ног.
     Женщина открыла дверь, зажгла керосиновую лампу, и я впервые вошел в дом степных татар - ногайцев. Хозяйка напоила нас, накормила и уложила спать. Утром, когда я проснулся, тело у меня все болело, как будто меня кто-то избил. Ноги были истерты в кровь. Из разговоров женщин я уяснил, что в этой деревне нам ничего не достать, кроме кукурузы, которую надо собирать на полях, а за зерном и вовсе придется идти подальше. Мне это не очень понравилось. Во-первых, у меня все болело, во-вторых, не было гарантии, что и там мы найдем что-нибудь. Увидев мои ноги, хозяйка предложила мне остаться до возвращения взрослых, но Гульсум не согласилась.
     - Нет, он у нас единственный мужчина, - сказала она, улыбаясь, - пусть идет с нами.
     Мы отправились в путь. Я уже не бежал, как вчера, с тележкой впереди, а шел босиком рядом с Гульсум, придерживая ручку тележки. К полудню мы добрались до какой-то татарской деревушки. Но не успели мы войти в нее, как вдали раздались выстрелы и взрывы. Мы остановились, не зная, как быть дальше, и тревожно оглядывались вокруг.
     - Немцы стреляют, надо бежать отсюда, - сказала Гульсум, и, повернув тележку, пустилась бежать по той дороге, по которой мы только что шли, не подозревая ничего. За ней помчалась и ее подруга, оставляя за собой облако дорожной пыли. Я старался от них не отставать. Вскоре они скрылись за холмом, и я, обессилев, присел перевести дыхание. Кололо под ребром, я не мог больше бежать и с ужасом думал, что сейчас настигнут меня немецкие танки и я попаду в плен. В те годы мы, мальчишки, часто играли в военные игры и порой брали кого-то в плен или сами попадали. И это было самое страшное.
     Я, еле переставляя ноги, продолжал двигаться по дороге, то и дело оглядываясь назад. Вдруг вдали показалось облако пыли. "Танки", - мелькнуло в голове, и я, превозмогая боль, прибавил скорости. Облако пыли не исчезало, оно все более приближалось, и я уже терял всякую надежду на спасение, так как ноги меня не слушались. Я готов был расплакаться от обиды, ведь мачеха, считай, бросила одного на дороге. Когда же понял, что облако пыли не от танков, а от пары скачущих лошадей, впряженных в подводу, обрадовался. Так, как, наверное, ничему еще в своей жизни не радовался.
     - Ты куда, сынок? - спросил старик, сидящий на подводе.
     - В Судак, - ответил я, подбежав к нему.
     - Чей ты будешь?
     - Халилов Абдулла - мой отец, - ответил я, продолжая бежать. Он моментально на ходу схватил меня за руку, перебросил меня на подводу, и я упал на мягкое сено. Он погнал лошадей быстрее.
     Через некоторое время мы нагнали Гульсум с ее подругой, и старик, не останавливаясь, проскочил мимо них. Она увидела меня, и было непонятно, обрадовалась или позавидовала тому, что я в подводе, что-то крикнула и махнула рукой. Когда показались горы, старик не стал больше гнать лошадей, и они, обливаясь потом, покрытые пеной, пошли медленным шагом, переводя дух.
     - Ты как оказался тут? - спросил меня старик.
     - Мы пошли за зерном, - сказал я.
     - И много набрали?
     - Нет, мы не дошли, там стреляли.
     - Это уже немцы были рядом.
     - А вы их видели?
     - Нет, я тоже хотел сделать запасы на зиму, но не успел. Теперь надо жизнь спасать.
     - Вы до Судака поедете?
     - Нет, мы с тобой поедем в деревню Суук-су. Пока все не успокоится, поживешь у меня. Твой отец учил моих внуков. Он часто у нас бывал, и мы его очень любили.
     - А сейчас он на фронте, - сказал я.
     - Да, сынок, сейчас все воюют. Вот и у меня двое сыновей ушли на фронт, не знаю, где они сейчас. Забрали месяц назад, ни слуху ни духу от них.
     Я был рад, что мой спаситель хорошо знал и любил моего отца.
     - А кто это была там на дороге, которая махнула тебе рукой?
     - Моя мачеха, - сказал я
     - В самом деле? А как же она тебя одного бросила на дороге?
     - Спасалась от немцев, - объяснил я старику.
     - А тебя не надо было спасать?
     - Я уже не мог идти, - пытался я оправдать мачеху.
     - Аллах все видит. Он защитил тебя.
     Так, разговаривая с добрым стариком, мы незаметно приехали в деревню Суук-су, где старик жил со своей многочисленной семьей. Жена его, Гульзар абла, уже преклонных лет женщина, встретила нас с радостью, а когда узнала, кто я такой, подошла ко мне, поцеловала и сказала:
     - Сынок, ты так вырос? Когда твой отец учил наших внуков, тебе было пять лет, и ты с мамой часто приходил к нам в гости и играл с моими внуками.
     - Я это не помню, тетя, - улыбнулся я, - но вот деревья, которые растут у вас во дворе, я смутно припоминаю.
     Так я оказался у этих добрых людей и прожил у них больше недели. Они не хотели меня отпускать и предлагали оставаться у них, пока не вернется с фронта отец, но я не соглашался и все твердил, что мачеха будет волноваться. Старик посадил меня перед собой на лошадь и привез в Судак. К счастью, Гульсум не было дома, и старик не услышал того скандала, который она мне устроила после возвращения.
     Я не знал, что делать, как избавиться от ее постоянных упреков и криков. Приходилось терпеть. Вскоре поползли слухи, что немцы вот-вот войдут в город. Началась паника. Были открыты двери всех магазинов, складов и учреждений. Люди брали все, что хотели. Была полная анархия и безвластие. Вдруг одновременно загорелись здания райкома партии, райисполкома и НКВД. Мы бегали от одного здания к другому смотреть, как они горят, и не могли понять, кто их поджег. Кто говорил, что это немцы, а кто-то предполагал, что это сделали наши, чтобы уничтожить важные документы, которые не должны были попасть в руки немцев.
     В центре города полыхало здание Дома культуры с большой городской библиотекой. На втором этаже этого здания располагалось несколько кабинетов райисполкома. Когда мы подбежали к зданию, то увидели тетю Клаву - библиотекаршу, у которой я часто брал книги. Она, облокотясь о стену горящего здания, плакала. Огонь охватил ту его часть, где располагался актовый зал, и медленно распространялся по коридору в.сторону библиотеки. У меня возникла мысль погасить огонь в коридоре, и тогда библиотека будет спасена. Я побежал к Мидату поделиться своим планом. Мы схватили ведра и помчались к крану за водой, но воды в кране не оказалось. Потом узнали, что городская водокачка не работает. Город остался без воды. Мы бегали с ним в поисках воды и не знали, где ее раздобыть. Навстречу нам попалась девчонка, которая несла бутылки с химическими чернилами.
     - Где взяла? - строго спросил Мидат.
     - В магазине канцтоваров, там все открыто; никого нет, бери, что хочешь, - сказала она, оправдываясь.
     - А чернила там еще есть? - спросил я.
     - Да, там много ящиков с чернилами.
     Мы припустили в магазин, который находился рядом. Девчонка нас не обманула, в магазине действительно было несколько ящиков с бутылками химических чернил. Мы с Мидатом потащили один ящик к горящему зданию и стали забрасывать ими коридор, по которому огонь медленно продвигался к библиотеке. И вошли в такой азарт, что забыли обо всем на свете. Нам казалось, что мы участвуем в сражении и по команде Мидата: "Огонь!", кидали бутылки в пылающий коридор. Тут подоспели и другие ребята, которые желали заняться тем же.
     - Приказываю: принести все ящики с чернилами из магазина канцтоваров, - закричал Мидат ребятам, которые тут же бросились исполнять приказ, поняв, что они тоже смогут участвовать в этом "сражении".
     Таким образом, когда бутылки с чернилами были на исходе, угроза уничтожения библиотеки миновала. Мы были несказанно рады, что удалось потушить огонь и, глядя друг на друга, катались от смеха до коликов в животе, потому что все были разукрашены чернилами.
     Вот такой разукрашенный, весь в фиолетовых пятнах, я и вернулся вечером домой. Гульсум вначале не поняла, что со мной случилось, а когда разобралась, начала кричать и бить меня. Я пытался вырваться из ее цепких рук. Хоть я чувствовал за собой какую-то вину, но били меня впервые. Мне было не столько больно, ибо я привык терпеть любую боль, когда случались драки, сколько обидно: Гульсум не понимала, что я спасал книги, а не просто красился чернилами. В конце концов мне удалось вырваться, и я убежал к Мидату. Его мать тоже была недовольна, что он испортил рубашку и брюки, но не била его. Мидат, увидев меня, опять рассмеялся, но, разглядев на лице, кроме пятен чернил, рассеченную бровь, спросил:
     - Кто тебя так?
     - Да никто, мачеха руки распускает, - ответил я, отворачивая от него лицо.
     Услышав наш разговор, мать Мидата, подошла ко мне, осмотрела рану, взяла за плечо и повела в дом. Она накормила нас с Мидатом и уложила рядом с ним спать.
     - Отдыхайте, герои, завтра будете отмываться, - сказала она ласково, укрывая нас общим одеялом.
     Утром разбудила нас словами:
     - Берите ведра и идите на речку к водокачке, принесите воду и попробуем вас, чертенят, отмыть.
     Мы с Мидатом пошли за водой и дорогой обсудили, что мне делать, как вести себя дальше.
     - Ты домой больше не ходи, - советовал друг, - живи у нас, пока война не кончится и не вернется с фронта твой отец.
     - Не знаю, посмотрим, - отвечал я уклончиво, так как до сих пор за меня все решали взрослые, и я впервые должен был принять решение самостоятельно.
     - Давай я соберу ребят, и мы зададим ей жару, - не успокаивался Мидат.
     - Нет не надо. Пусть ее совесть замучает. Вот вернется отец с фронта, сам с ней разберется, - закончил я наш разговор.
     Когда мы подошли к речке, которая протекала на окраине Судака, то очень удивились: вода была красного цвета. Мы не сразу поняли, в чем дело, и стали нюхать и пробовать воду. Та оказалось сладковатой и пахла вином. Выяснилось, что выше по течению реки на винном заводе все запасы вина были вылиты в реку, чтобы ничего не досталось врагу. Почему-то вспомнились слова песни: "Когда б имел златые горы и реки, полные вина". Мы долго еще искали чистую воду, чтобы принести домой.
     Отмывались мы в тот день долго, и кое-как приведя себя в порядок, отправились посмотреть на спасенные нами книги. Тетя Клава стояла у библиотеки, и, уже улыбаясь, сказала:
     - Мне передали, что это вы потушили вчера огонь. Какие вы молодцы, ребята. Не дали сгореть Пушкину, Толстому и многим другим книгам. Огромная благодарность вам за это. Вы и не представляете, что вы сделали.
     - А за это его мачеха избила, - сказал Мидат, показывая на меня.
     - Она, наверно, невежественная женщина и не знает цену книгам.
     В это время на улице появились какие-то солдаты, одетые в незнакомую нам форму. Они наперевес держали винтовки и медленно, цепочкой шли по улице. Мы с Мидатом переглянулись, и тетя Клава с испуганными глазами тихо сказала: "Немцы! Не бегите, а то начнут стрелять!"
     Мы молча смотрели, как они пошли дальше по улице. А спустя некоторое время показалась колонна солдат, которая строем промаршировала по улице, за ней проследовал обоз крытых телег, напоминающий цыганский табор.
     К нам подошел дядя Якуб, друг и земляк моего отца. В детстве он упал со скалы и повредил позвоночник, поэтому с тех пор он ходил на костылях. До войны он работал в исполкоме.
     - Дядя Якуб, немцы уже захватили наш город? - спросил я.
     - Это румынские войска, - сказал он негромко.
     - Они тоже за фашистов?
     - Да, они с ними заодно.
     - А где же немцы? Говорили, что когда они ворвутся в город, то всех будут расстреливать и вешать. Может румыны не тронут никого. Смотрите, они спокойно проходят и никого не убивают? - не унимался я.
     - Будут и вешать, и убивать, только потом, не сегодня, а когда убедятся, что никто им не мешает. Скоро и немцы появятся.
     Действительно, через день в городе появились немецкие солдаты в зеленой форме и сразу же стали наводить свои порядки. На стенах наклеили всякие приказы и требования к населению. В конце каждого приказа были слова: "за нарушение расстрел". По всему городу произвели обыски квартир и потребовали, чтобы все население собралось с паспортами у школы.
     Как выяснилось потом, сгоняли всех к школе для того, чтобы показать, как они расправляются со своими врагами. Предусматривалась казнь на глазазс у жителей города всеми уважаемого Чалаша Исмаила. Он был в партизанском отряде и, когда возвращался с задания, был схвачен немецкой засадой. Его долго пытали, требуя, чтобы он показал лагерь партизан. Но тот оказался сильным и мужественным человеком. И выдержал все пытки. Недаром он был из рода Чалашей. Еще в царское время эта семья вела неравную борьбу с царскими чиновниками. Помещик Мордвинов, как и у многих крестьян-татар, отнял землю и у них и изгнал из дома. Вся семья вынуждена была жить в лесу, в шалаше, продолжая борьбу с алчным царским опричником. За это их в народе назвали Чалаша-ми, а впоследствии эта кличка стала уважаемой в районе фамилией.
     Когда его вели на расстрел, он шел с поднятой головой. Знал, что это последние минуты его жизни. Ни тени страха не было видно на его лице. Перед выстрелом он успел выкрикнуть: "Да здравствует Сталин! Да здравствует Родина! Смерть фашистам!"
     Всех жителей этот расстрел повергнул в ужас. Они впервые видели, как расстреливают людей, как человек, сраженный пулей, падает, обливаясь кровью. Многие женщины, не выдержав, плакали, многие мужчины сжимали кулаки. Немцы рассчитывали показательным расстрелом Чалаша устрашить население, но это произвело обратное действие. Народ, стиснув зубы, возвращался домой уверенный, что к нему в дом ворвался коварный враг и что с ним надо бороться.
     И борьба эта не прекращалась в период всей оккупации. В те годы нас вдохновлял легендарный Чайляк, который бесстрашно мстил врагу за его злодеяния.
     Немцы предлагали баснословные деньги за голову этого героя-партизана, но он был неуловим, так как его поддерживал народ.
     Через несколько дней была замучена любимая в народе заведующая аптекой тетя Соня и ее пятилетняя дочь Сара. Она не захотела пришивать на одежду шестиконечную звезду, как того требовала немецкая комендатура. Ее никто не выдал, но в паспорте у нее значилось: еврейка. Она была обречена. Над ней долго издевались, избивали. На глазах у матери девочке помазали губы каким-то ядом, и та, не понимая, что это яд, облизывала его и вскоре в судорогах у ног матери скончалась. Когда мы узнали об этом, прибежали в аптеку, не веря слухам. Аптека была открыта, и там никого не было.
     В последнее время, несмотря ни на что, тетя Соня всегда приходила в аптеку и не давала ее разорять. Она бесплатно отпускала людям лекарства, подробно объясняя, как их принимать. Было тоскливо, всем не хватало тети Сони, ее советов и доброй улыбки.
     Кто-то из ребят в аптеке нашел красный флаг, который вывешивали по праздникам над входом.
     - Сегодня же надо вывесить флаг на аптеке в честь погибшей тети Сони. Пусть немцы знают, что ее любят и помнят в городе, - решили мы.
     Вечером, когда стемнело, мы с Мидатом повесили флаг над входом в аптеку. Это был наш протест против гибели невинной девочки и ее матери. Все в городе говорили о флаге и о той страшной трагедии, которая случилась с аптекаршей и ее дочерью. Мы собирались у Мидата и обсуждали, как нам действовать дальше.
     - Ладно, что-нибудь придумаем, только не надо спешить, - говорил наш вожак.
     Однажды мы увидели, как румынские солдаты с берега моря в сторону города разматывают тонкий провод.
     - Наверное, связь с городом устанавливают. На берегу у них стоит пост. Боятся, что с моря на них нападут наши, - сказал Мидат.
     - Надо этот провод оборвать, - предложил я.
     - Это ты хорошо придумал, только они его опять соединят, - ответил Мидат.
     - Тогда совсем его унести куда-нибудь, да так, чтобы не нашли, - не успокаивался я.
     - Вот это другое дело, - согласился он, - будем ночью резать провод, - закончил он, уводя меня подальше от этого места.
     Ночью мы с Мидатом в разных местах обрезали по длинному куску проволоки и оттащили эти провода в сторону Генуэзской крепости. Там мы встретились, запыхавшиеся и радостные. Все у нас получилось так, как задумали. Мы спрятались под кустами, думая, что предпринять дальше.
     - Сейчас домой идти нельзя. Видишь, какая луна? Нас могут заметить, давай немного посидим здесь, выждем какое-то время, а потом пойдем, - предложил Мидат.
     Мы просидели до утра и рано на рассвете вернулись домой. Но мы не учли, что дома будут волноваться из-за нашего отсутствия ночью. Мать Мидата вечером, не дождавшись сына, пошла его разыскивать и первым делом направилась к моей мачехе. Это подлило масла в огонь. Мачеха наговорила ей обо мне всякие небылицы, и мать Мидата всю ночь не сомкнула глаз, боясь за сына. Вскоре пришла мачеха, чтобы забрать меня домой. На этот раз она не кричала, не ругалась, а говорила почти шепотом.
     - У тебя в деревне живут бабушка и тетя, почему бы тебе не пожить у них? У них тебе будет лучше. Меня ты не слушаешься, ночуешь, где попало. Я не могу с тобой справиться.
     - Ты меня прогоняешь из дома?
     - Не задавай лишних вопросов. Пока не стемнело, отправляйся к своим.
     Я понял, что разговаривать дальше бесполезно, надо уходить.
     Дорогу в деревню Отузы я знал, несколько раз ездил туда на автобусе, но пешком добираться туда не приходилось. Однако выбора не было, и я решил идти. По пути зашел к своему другу и наставнику Мидату. Мы поклялись не забывать друг друга, и обязательно, как только кончится война, встретиться и продолжить нашу дружбу. Его мать не хотела меня отпускать, ссылаясь на опасное время.
     - Сейчас кругом стреляют и убивают. Люди даже чужих детей стараются спасти от гибели, а она прогоняет тебя из родного дома. Как можно тебя одного отпускать в такую даль?
     - Оставайся у нас, пока все не успокоится, - уговаривала она, желая как-то помочь мне.
     - Не волнуйтесь за меня. Мне уже одиннадцать лет, и я доберусь до своих. Если останусь у вас, мачеха опять придет и уведет к себе, как сегодня утром, и опять будет кричать и драться, - возражал я.
     Таким вот образом, Владимир Васильевич, жизнь моя под опекой мачехи в Судаке неожиданно закончилась, и я отправился навстречу новым приключениям.

 
« Предыдущая статья   Следующая статья »

Републикация любых материалов сайта допускается только по согласованию с редакцией и обязательной ссылкой.
По всем вопросам обращайтесь по email: info@kirimtatar.com

Rambler's Top100