На главную страницу Другие произведения Содержание << Назад Далее >>

Российская федерация против Мустафы Джемилева


     Судебная коллегия по уголовным делам
Верховного Суда РСФСР от з-го Джемилева
Мустафы, 1943 г. р., осужденного по ст. 191-1
УК РСФСР к 2 г. 6 мес. лишения свободы.

КАССАЦИОННАЯ ЖАЛОБА

     Коллегия по уголовным делам Омского облсуда под председательством Аносова, рассмотрев мое дело 14-15 апреля 1976 г., признала меня виновным в нарушении ст. 190-1 УК РСФСР и приговорила к 2 годам и 6 месяцам лишения свободы с содержанием в колонии строгого режима.
     Коллегия сочла доказанным, что я, отбывая срок лишения свободы в ИТК-3 г.Омска, составлял документы, содержащие заведомо ложные измышления, порочащие советский государственный и общественный строй, а также распространял подобные измышления в устной форме.
     Материалами для обвинения в составлении документов послужили несколько изъятых у меня обрывков бумаг с черновыми записями, а также одно личное письмо на имя своего товарища, в которых затрагивались некоторые аспекты крымскотатарского национального вопроса.
     Изъятые обрывки бумаг не представляли из себя какие-либо законченные документы, тексты в них были исполнены на языках и форме, исключающих возможность даже случайного ознакомления с их содержанием посторонних. Поэтому, осуждение за написание этих текстов равносильно осуждению за еще невысказанные личные взгляды и убеждения. Кроме того, ни в одном из этих записей и ни в письме не содержится каких-либо измышлений, порочащих советский строй.
     Несмотря на то, что упомянутые записи и личное письмо по вышеизложенным мотивам не могли быть, на мой взгляд, предметом судебного разбирательства, на суде я не уклонялся от дачи пояснений по затронутым в этих записях и письме вопросам. Наоборот, я настаивал на том, чтобы суд в законном порядке проверил достоверность и правдивость суждений, которые обвинение считает клеветническими, и предложил список свидетелей, которые могли бы дать показания по затронутым вопросам. Но мои пояснения неоднократно прерывались председательствующим под предлогом, что я веду в суде недозволенную пропаганду, а мои ходатайства о вызове свидетелей были отклонены совершенно неубедительными и необоснованными доводами.
     Так, в обвинительном заключении приводится фраза из одной записи, где говорится, что нынешнее поколение крымских татар не имеет возможности изучать свой родной язык и познавать свою национальную культуру, и утверждается, что эта фраза является злобной клеветой на национальную политику Советского государства. Я уведомил суд, что действительно со времени выселения крымских татар из Крыма, т. е. с 1944 года, не существует ни одной крымскотатарской школы и просил суд проверить это, допросив в качестве свидетелей нескольких перечисленных мной представителей крымскотатарской интеллигенции. Суд отклонил это ходатайство мотивируя тем, что граждане, которых я прошу допросить в качестве свидетелей, являются доцентами и кандидатами наук, и это уже само по себе свидетельствует о том, что утверждение подсудимого о состоянии просвещения и культуры крымских татар является клеветническим. Полагаю, что нет необходимости комментировать необоснованность или, вернее, циничность подобной аргументации отклонения ходатайства.
     Не более обоснованным был и мотив отклонения моего ходатайства о допросе свидетелей по поводу утверждения обвинения об отсутствии дискриминации крымских татар в вопросе прописки и трудоустройства в Крыму. Отклонение ходатайства было мотивировано тем, что некоторые указанные в списке свидетели являются крымскими татарами, проживающими на территории Крымского полуострова, а это, мол, уже является достаточным свидетельством того, что утверждение о дискриминации является клеветническим.
     Между тем, например, указанному в списке свидетелей Шабанову Эльдару, проживающему в Крыму, пришлось добиваться прописки около пяти лет, в течение которых он вместе с семьей неоднократно подвергался со стороны администрации Крымской области насильственному выдворению за пределы Крыма и иным репрессиям; семье другого свидетеля Сеитвапова - сына офицера, участника обороны Севастополя, пришлось добиваться прописки у себя на родине более двух лет; свидетельнице Красюковой Александре, проживающей в с. Мазанка Симферопольского района (ул. Садовая 68), русской по национальности, обещали прописку только в том случае, если она разведется с мужем Османовым Джафером - крымским татарином, а многие тысячи крымских татар, прибывших в Крым после Указа Президиума Верховного Совета СССР от 5 сентября 1967 года, были вынуждены вновь покинуть свою Родину, так как им было отказано в прописке, или же были вывезены за пределы Крыма насильственно. В то же время форсированным темпом осуществляется переселение в Крым граждан других национальностей из областей Украины и РСФСР.
     Но суд не выразил желание проверить достоверность этой информации и не пересмотрел свое постановление об отклонении моего ходатайства допросить по этому вопросу свидетелей. Председательствующий ограничился совершенно неуместным замечанием, что и в Омске нелегко прописаться.
     Таким образом, изъятые черновые записи и личное письмо были признаны судом документами, содержащими клеветнические измышления против советского строя, без всякой проверки достоверности и правдивости их текстов.
     Обвинение в распространении сведений, порочащих советский строй в устной форме основывалось на показаниях одного свидетеля - заключенного ИТК-3 Дворянского Владимира. В его "заявлениях", "объяснениях" и показаниях на предварительном следствии утверждалась, что будто я говорил ему различные измышления, порочащие советский строй, в частности, в искаженном виде разъяснял проблему крымских татар и что якобы под моим влиянием он начал вести записи, в которых также содержались клеветнические измышления в адрес советского строя.
     На судебном процессе Дворянский полностью отказался от этих показаний и пояснил, что имеющиеся в деле "объяснения", "заявления" и "показания" были составлены сотрудниками КГБ, оперработниками колонии и следователями, которые заставили его переписать и расписаться под угрозой возбуждения против него нового дела по ст. 70 и 190-1 УК РСФСР и даже угрозой физической расправы. За активное же сотрудничество с органами в фабрикации "дела" против меня ему обещали различные льготы и досрочное освобождение. Дворянский в своих показаниях в суде назвал конкретных лиц, принимавших участие в этой провокационной кампании - сотрудников КГБ Омской области, сотрудника КГБ при СМ УзССР, специально прибывшего из Ташкента для осуществления этой "операции", оперработников ИТК-3.
     Но вместо того, чтобы принять меры к расследованию этого вопиющего факта произвола, председательствующий Аносов и прокурор Калуцкий обрушились на Дворянского с угрозами, пытались вынудить его отказаться от этих показаний и заставить подтвердить "показания", полученные от него на предварительном следствии недозволенными методами. Однако, несмотря на угрозы, Дворянский вновь повторил, что никаких измышлений, порочащих советский строй, я ему не сообщал и что записи с критическими высказываниями в адрес советского руководства он вел и до знакомства со мной, еще будучи в Барнаульской тюрьме.
     Тем не менее, в приговоре утверждается, что показания Дворянского в ходе предварительного расследования "объективно отражали" совершенные мной действия, а его показания в суде являются ложными. При такой произвольной оценке доказательств невольно напрашивается вопрос: зачем же тогда нужен был судебный процесс, если независимо от данных, выявленных в суде, основное значение имеют протоколы и иные документы предварительного следствия?
     В приговоре утверждается, что будто Дворянский, отвечая на вопросы суда, адвоката и мои вопросы, вынужден был подтвердить отдельные тезисы из показаний, данных в ходе расследования. Это утверждение является голословным; во всяком случае в вопросах, касающихся сути обвинения, абсолютно никаких "подтверждений отдельных тезисов" Дворянским сделано не было.
     Далее, в приговоре говорится:
     "Утверждения подсудимого о том, что Дворянский показания давал вынужденно, а когда отказался, его 16 мая 1975 года направили в изолятор - надумано. В деле (л. д. 12) имеется заявление Дворянского от 15 мая 1975 года на имя начальника колонии о том, что Джемилев распространяет ложные измышления, поэтому на другой день по этой причине подвергать Дворянского репрессиям не было оснований".
     Во-первых, это не мои утверждения, а показания самого Дворянского. Я только спросил Дворянского в суде, за что его 16 мая выдворили в изолятор, потому что я собственными глазами видел, как его в этот день надзиратели вели в штрафной изолятор. Это видели и около десятка других заключенных. Дворянский ответил, что причиной было его нежелание подписать "заявление" против меня. Что касается рассуждения о том, были или не были основания подвергать Дворянского репрессиям, поскольку он 15 мая уже написал заявление против меня, то сам Дворянский пояснил, что 16 мая в штрафном изоляторе он вынужден был переписать и подписать несколько "заявлений" и "объяснений" и не уверен, что все они были датированы 16-м мая, а во-вторых, его водворяли в изолятор как до 16 мая, так и после. Далее Дворянский говорил, что водворение в изолятор не было единственным средством вынудить его к даче заведомо ложных показаний. Так, сотрудник КГБ, прибывший из Ташкента, показал ему фотографии его отца и дочери и говорил, что он их может больше никогда не увидеть, если не будет больше делать того, что ему велят.
     Все эти показания Дворянского прерывались окриками и замечаниями председательствующего, что это не правда, требованиями, чтобы он говорил "правду", т.е. подтвердил показания, имеющиеся в деле. Суд не предпринял попытки расследовать заявление Дворянского и о том, что еще вчера, т.е. за день до суда к нему в лагерь вновь наведывались сотрудники КГБ и инструктировали его, как вести себя и какие давать показания в суде.
     В приговоре говорится:
     "В судебном заседании Джемилев полностью подтвердил показания Дворянского, данных им в ходе расследования, хотя слышал, что Дворянский от них отказался, по изложенным выше мотивам".
     Это абсолютно лживое утверждение противоречит даже последующим утверждениям приговора по этому вопросу. Наоборот, я говорил, что Дворянский - не единственный заключенный, у которого органы пытались незаконными средствами получить заведомо ложные показания против меня. В частности, я ходатайствовал допросить в суде другого заключенного ИТК-3 Кица Н.Ф., которому во время его допроса 27 мая 1975 года сотрудники Омского КГБ и оперуполномоченный ИТК-3 ст. лейтенант Кучеренко также предлагали досрочное освобождение, если он подпишет показания о том, что будто я говорил ему измышления, порочащие советский строй. Но и это мое ходатайство было отклонено. Суд отклонил необоснованно также мое ходатайство о допросе заключенного Сергеева Г.Т., который мог бы разоблачить лживость показаний бывшего заключенного Соколова, ныне освобожденного досрочно с направлением в колонию-поселение, и также сообщить о незаконных действиях оперработников ИТК-3 по сбору "показаний" против меня.
     Суд необоснованно отклонил ходатайства мое и адвоката Швейского о приобщении записей Дворянского, которые он вел в Барнаульской тюрьме, т. е. до знакомства со мной, и которые упоминаются в постановлении следователя Кононова от 18 ноября 1975 года об изъятии из дела записей Дворянского В. "как не имеющих значение для дела" (т. 2 л.д. 65). Эти записи, в которых, по словам самого Дворянского, заявленным в суде, содержатся критические замечания в адрес Советского руководства, опровергают утверждения Соколова о том, что Дворянский лишь после знакомства со мной стал интересоваться политическими вопросами и допускать критические высказывания. Свой отказ приобщить записи Дворянского суд мотивировал тем, что слушается дело против Джемилева, а не против Дворянского, хотя релевантность этих записей к настоящему делу вполне очевидна.
     Подобная пристрастность суда, возможно, в некоторой степени объяснялась откровенными шовинистическими взглядами председателя Омского облсуда Аносова, председательствовавшего на этом процессе, в крымскотатарском национальном вопросе, который, естественно, затрагивался в ходе судебного разбирательства. Так, например, когда в моих пояснениях в связи с изъятыми у меня записями был упомянут факт поголовного выселения крымских татар из Крыма в мае 1944 года, Аносов задал провокационный вопрос: "А какие действия крымских татар послужили причиной их выселения?" и сам же начал рассуждать о том, что если бы крымские татары ничего не совершили, то их бы не выслали. Это вызвало со стороны адвоката Швейского замечание, что председательствующий своим вопросом и высказываниями подвергает ревизии Указ Верховного Совета СССР по реабилитации крымских татар.
     Не соответствует действительности также утверждение во вводной части приговора о том, что дело слушалось в открытом судебном заседании. В действительности процесс был закрытый. Из 15-20 моих родных и близких, прибывших в Омск на процесс из Узбекистана и других отдаленных местностей, в зал суда строго по документам были впущены только четверо моих прямых родственников, но и они по малейшему поводу выводились председательствующим из зала, и к концу процесса в зале остался лишь один мой родственник. Остальные родственники не были впущены даже при оглашении приговора, несмотря на то, что, согласно закона, приговор оглашается публично и на закрытых судебных процессах. Под угрозой быть выведенными из зала моим родственникам было запрещено вести запись хода процесса. Зал суда был заполнен военными, а также сотрудниками КГБ и Управления внутренних дел в штатском, которых впускали по специальным пропускам.
     Нарушение принципа гласности судопроизводства, игнорирование основных процессуальных норм свидетельствует о том, что приговор по делу был вынесен еще до начала судебного процесса.
     Считаю, что приговор неправосуден и подлежит отмене.
     Прошу принять эффективные меря для предотвращения возможных произвольных акций и репрессий органов в отношении свидетеля - заключенного ИТК-3 г. Омска Дворянского Владимира. В своей обвинительной речи прокурор Калуцкий говорил о необходимости возбудить против него новое дело по обвинению в даче заведомо ложных показаний. Осуществление этой угрозы будет означать новое откровенное беззаконие

(Подпись)          25 апреля 1976 г.


На главную страницу Другие произведения Содержание << Назад Далее >>