На главную страницу Другие произведения Содержание << Назад Далее >>

Российская федерация против Мустафы Джемилева

Второй день процесса 15 апреля 1976 г.

     10 часов 15 минут. Судья Аносов объявляет о продолжении судебного заседания. Затем он спрашивает у прокурора и адвоката имеются ли дополнительные ходатайства.
     Прокурор ходатайств не имеет.
     Адвокат ходатайствует о приобщении к делу письма В. Дворянского на имя проживающего в г.Ташкенте Муртазаева Алима, написанного им после того, как против Джемилева в Омске было возбуждено новое уголовное дело. В этом письме Дворянский вкратце сообщает о провокационных действиях сотрудников КГБ и следствия по сбору "показаний" заключенных лагеря против Джемилева и его аресте. Мотивируя свое ходатайство о приобщении этого письма к делу, адвокат Швейский говорит, что этот документ поможет суду дать правильную оценку показаниям Дворянского. которые он давал на предварительном следствии. Он также считает, что нужно допросить свидетелей, о которых ходатайствует Джемилев, хотя бы тех из предложенного им списка, которые были допрошены на предварительном следствии -Сейтвапова, Усеинову, Юнусова, Насруллаева, Сейтмуратову, Аблаева, Куртумерова, Абдурахманову, Аметова Ильми, Сергеева. Протоколы их допросов приобщены к делу и согласно статьи УПК о гласности судопроизводства они должны быть допрошены и в суде.
     Кроме того, адвокат ходатайствует затребовать из колонии и приобщить к делу справку о водворениях свидетеля Дворянского в изолятор.
     Джемилев также выражает желание заявить ходатайство, но судья говорит:
     - Ваши ходатайства, заявленные вчера, будут еще рассмотрены и будет вынесено определение.
     Джемилев называет дополнительно еще несколько имен для вызова в качестве свидетелей, ходатайствует о приобщении к делу каких-то документов.
     Судья предлагает прокурору высказать свое мнение по поводу заявленных ходатайств.
     Прокурор в своем заключении говорит, что письмо Дворянского Муртазаеву к предъявленному Джемилеву обвинению в клевете на советский строй отношения не имеет - это всего лишь клеветнические утверждения Дворянского, сделанные под влиянием Джемилева. Нет никакой необходимости и затребовать документы о водворениях Дворянского в изолятор. По поводу ходатайств Джемилева прокурор говорит, что они направлены на то, чтобы затянуть процесс и для новой клеветы на советский строй поэтому, поэтому ходатайства следует отклонить.
     Суд удаляется на совещание и через несколько минут судья зачитывает два определения суда по поводу ходатайств.
     В первом определении говорится, что в ходе дачи показаний по существу дела подсудимый заявил несколько ходатайств: истребовать записи В. Дворянского, которые он вел якобы до прибытия в колонию, для подтверждения того, что Дворянский допускал измышления против советского строя и до знакомства с Джемилевым; допросить заключенного Сергеева для характеристики личности свидетеля Соколова; допросить заключенного Киц в части сделанных якобы ему администрацией колонии предложений дать показания против подсудимого; вызвать в качестве свидетелей Сейтвапова, Усеинову, Шабанова и др., всего 16 человек по списку, о том, что крымским татарам запрещают жить в Крыму; вызвать писателя Эшрефа Шемьи-заде, кандидата наук Гафарова и доцента Музаффарова для доказательства утверждений подсудимого о гонениях на культуру татар. Рассмотрев ходатайства, суд не находит возможным их удовлетворить. Истребовать записи Дворянского нет необходимости, так как рассматривается дело не в отношении Дворянского, а в отношении Джемилева. Кроме того, в деле нет данных о том, что такие документы имеются. В деле имеются другие доказательства, которые судом будут оценены. Нет необходимости вызывать свидетелей по списку, предложенному Джемилевым, по поводу его утверждений о якобы запрете для татар жить в Крыму, так как из списка видно, что шесть человек из указанных им людей живут в Крыму. Это уже само по себе является опровержением утверждений подсудимого. Из дела - том 1 листы 218-222 видно, что в Крыму проживают и другие татары. Ходатайства подсудимого рассчитаны на затяжку рассмотрения дела. Коллегия суда не находит оснований для вызова Сергеева и Киц, так как доводы об их вызове надуманы подсудимым. Нет необходимости вызывать писателя Шемьи-заде, Гафарова и Муртазаева, так как то, что указанные лица татарской национальности являются писателями, доцентами - опровергают утверждения подсудимого о гонениях на татарскую культуру. На основании изложенного, все ходатайства Джемилева отклонить.
     В другом определении суда говорится, что адвокат Швейский заявил ходатайство о приобщении к делу письма Дворянского к Муртазаеву и поддержал ходатайство Джемилева о вызове части названных им свидетелей, но по иным мотивам. Суд, рассмотрев ходатайство адвоката, находит возможным удовлетворить ходатайство в части приобщения письма к делу, но отклонить в части вызова дополнительных свидетелей.
     Джемилев пытается оспаривать доводы определений суда об отказе в удовлетворении его ходатайств, но судья прерывает его и говорит, что определение уже вынесено и возвращаться к этой теме суд не будет.
     Джемилев заявляет, что явная необоснованность этих определений является дополнительным подтверждением того, что обвинительный приговор был вынесен еще до начала суда.
     Судья объявляет, что слово для произнесения обвинительной речи предоставляется прокурору Калуцкому.

РЕЧЬ ГОСУДАРСТВЕННОГО ОБВИНИТЕЛЯ А.КАЛУЦКОГО

     Что означает то, что подсудимый во время предварительного следствия порвал и изжевал два предъявленных ему документа? Как следует понимать его отказ давать показания следствию? Как оценить его показания на суде, которые изобиловали противоречиями? Ответы на эти вопросы лежат в его преступных делах.
     Подсудимый знал, что он изготовил клеветнические документы, то есть совершил преступление, наказуемое в уголовном порядке. Он знал, что за это ему предстоит отвечать. Этим-то и объясняется его отчаянная и дерзкая попытка уничтожить и изъять следы своего преступления. Вот в чем заключается суть!
     Он говорил о том, что документы являются незаконченными и поэтому только, якобы, хотел их уничтожить. Но если кое-какие из них не закончены, то вовсе не потому, что подсудимый решил отказаться от своих преступных намерений, а потому, что во время был разоблачен и схвачен за руку.
     Давая объяснения по поводу этих документов, он пытался все описать в ложном свете, пытался показать, что написание их объясняется существованием какой-то национальной проблемы, называл каких-то лиц, которые будто бы могут подтвердить правдивость его измышлений. Но все его ходатайства о вызове новых свидетелей не что иное, как попытка, если не уйти от наказания, то хотя бы задержать процесс, создать для суда трудности. В его поведении усматривается не только попытка уйти от ответственности, но и стремление произвести впечатление на своих друзей и единомышленников, если только они у него есть, показать им свою твердость, верность своим преступным делам и взглядам. Он выдает себя за участника какого-то национального движения и даже, видимо, претендует на роль руководителя в этом движении. Но никакого такого движения не было и нет.
     Чем же объясняется его поведение на предварительном следствии, его отказ отвечать на вопросы следствия, стремление бойкотировать следствие и другие его намерения? Не тем ли, что он не хотел выдавать своих соучастников? Нет и нет! Не это лежало в основе его поведения. У него нет соучастников, как нет и движения, участником которого он себя выставляет. Его поведение объяснялось желанием опорочить следственные органы, показать, что будто они "фабрикуют", как он выражается, против него неправосудное дело. Он остался верным своей позиции и здесь, в судебном процессе. Все три часа своего выступления он использовал для того, чтобы вновь клеветать на советский государственный и общественный строй, на национальную политику нашего государства, на советские органы власти, пытался представить себя жертвой беззакония. Ничего убедительного, оправдывающего составление предъявленных ему документов, мы не услышали и не могли услышать. Но эти документы ясно говорят сами за себя.
     Вот так называемый проект декларации национального движения крымскотатарского народа. Что же это за документ? В этом документе содержится призыв к сколачиванию какой-то международной организации, об обращении к международной общественности и руководителям других государств. "Надо организовать широкие компании протеста против незаконных репрессий против участников национального движения крымских татар", - говорит он в этом документе. О каких незаконных репрессиях идет речь? Что это вообще за "декларация"? О каком национальном движении идет речь? Это вздор одиночки, не на шутку замахнувшегося на наш советский государственный и общественный строй, злобная клевета на все, что дорого для каждого советского человека.
     Другой документ - текст поздравительного обращения. В этом документе также содержится клевета на наше государство, на его национальную политику, на положение татар в СССР. Он называет политику государства "человеконенавистнической", "расистской". И это в то время, когда всему миру известно, что у нас в стране национальный вопрос решен справедливо и окончательно, как ни в каком другом государстве, когда весь мир восхищается миролюбивой политикой нашего государства. Все народы нашей страны, в том числе и татары, где бы они не проживали, пользуются всеми правами советских граждан, имеют все возможности для развития своей национальной культуры...
     (Председательствующий Аносов прерывает речь прокурора и, обращаясь к сестре подсудимого - к Хаировой Васфие - говорит, что если она допустит еще одну реплику, то ее выведут из зала. Хаирова отвечает, что она не делала реплик. Прокурор продолжает речь.)
     Подсудимый пытался уничтожить этот документ во время следствия, но он полностью восстановлен.
     Свои националистические измышления, порочащие советский государственный и общественный строй, подсудимый развивает и в "Декларации принципов национального движения крымских татар", и в "Пояснении о национальном движении". Во втором документе и в других документах он призывает к национальному возрождению крымских татар, утверждает, что татарский народ находится под гнетом других национальностей. Это злонамеренное искажение советской действительности. Этот вздор будоражит воображение подсудимого на протяжении многих лет.
     Или взять письмо к Ильми. В этом письме также содержится клевета на советскую действительность. В письме подсудимый утверждает, что советские издательства искажают действительность, вводят в заблуждение зарубежные научные круги о положении татар в СССР. И это о нашей научной литературе - самой правдивой и объективной, о наших издательствах, снискавших авторитет и уважение во всем мире!
     Слишком наивны утверждения подсудимого, что документы не могут быть предметом разбирательства, так как это его собственные мысли и, дескать, не закончены и не приведены в соответствие. Подсудимый не сказал, в чем же они не закончены.
     Нет, товарищи судья! Преступление его вполне законченное и он в полной мере должен понести за него ответственность.
     Подсудимому здесь был задан вопрос, можно ли расценивать написанные им документы как клеветнические измышления на советский государственный и общественный строй. Подсудимый, конечно же, отрицал это. Но разве клевета на национальную политику государства не есть клевета на его государственный и общественный строй? Разве его утверждение что против татар государством было совершено преступление, не есть гнусная клевета? И что же это тогда, если не клевета?
     Это все о документах, в составлении которых обвиняется подсудимый. А что же поведало предварительное следствие о распространении подсудимым клеветнических измышлений на советский государственный и общественный строй в устной форме? Следствие доказало, что подсудимый занимался распространением подобных измышлений в местах лишения свободы. Я считаю, что показания, данные Дворянским на предварительном следствии, правильно отражают действия подсудимого.
     Обращает на себя внимание следующее обстоятельство. Почему же подсудимый, давая показания, так пренебрежительно говорил о Дворянском, несмотря на то, что Дворянский отказался от прежних своих показаний и пытался выгораживать его? Да потому, что Джемилев вполне сознавал, что показания Дворянского на предварительном следствии были правдивыми и правильно отражали его отношение к Джемилеву.
     Я не считаю, что Дворянский подвергался каким-то угрозам и репрессиям и что показания он давал вынужденно. Давая здесь противоречивые показания, он, тем самым, подтвердил правдивость показаний на предварительном следствии. Дворянский много здесь говорил о своих записях, утверждая, что все эти записи вел сам и что Джемилев к ним отношения не имеет. Но со слов подсудимого и материалов дела ясно видно кто их правил. И если сопоставить показания Джемилева с показаниями Дворянского на предварительном следствии, то можно обнаружить много общего. Все это говорит о правдивости показаний Дворянского, данных в ходе предварительного следствия.
     Здесь подсудимым был пущен в ход вымысел об изоляторе. Но утверждения о том, что за отказ от дачи показаний Дворянского был помещен 16 мая в изолятор, не согласуется с датой дачи им показаний. В деле имеется объяснение Дворянского на имя начальника колонии от 15 мая, где он сообщает о клеветнических высказываниях Джемилева. И сажать его в изолятор 16 мая, то есть на следующий день после дачи им объяснений не было никакой надобности.
     Что же стоят рассуждения подсудимого и Дворянского о том, что работники исправительного учреждения и следствия угрожали Дворянскому и что-то обещали за дачу показаний! В деле имеется постановление прокурора от 5 сентября 1975 года о прекращении уголовного дела в отношении Дворянского. Это ли не проявление прокуратурой гуманного отношения к Дворянскому! После вынесения этого постановления прошло более полгода, и если в отношении Дворянского действительно допускались какие-то нарушения, почему же он не обратился в вышестоящие органы? Утверждения Дворянского о том, что он обращался в колонии к прокурору и что будто бы прокурор посоветовал ему покончить самоубийством - это такая же клевета, как и его утверждения, что ему угрожали или что-то обещали.
     Кстати, что можно сказать о высказываниях подсудимого, сообщенных Дворянским на следствии?
     Трижды судимый, отбывший не один год заключения и не сделавший для себя никаких выводов, он продолжает клеветать на политику нашей страны. Я не буду приводить его высказываний - они есть в имеющихся в деле объяснениях и показаниях Дворянского, они есть и в документах, составленных подсудимым. Эти высказывания Дворянский мог слышать только от подсудимого и утверждение, что будто эти высказывания придуманы работникам следствия - это чистейший вымысел!
     И вот еще что! В своих показаниях свидетель Соколов говорил, что Дворянский стал допускать клеветнические измышления против политики нашего государства только после знакомства с подсудимым. Я не думаю, что правдивость показаний Соколова вызывает сомнения. И другие заключенные, работавшие с Дворянским, предупреждали его, куда может завести его Джемилев, они распознали кого из себя представляет подсудимый.
     Нелишне вспомнить обстоятельства знакомства подсудимого с Дворянским. Сначала расспросы: "Откуда ты родом? Кто по национальности?" Желание оказать помощь, в течение длительного периода времени ни слова о политике, и потом только постепенная обработка. Что же, опыта и коварства у подсудимого достаточно!
     Из материалов дела видно, что объектом обработки был не только Дворянский. Многочисленные письма и открытки в адрес подсудимого от различных лиц с содержанием клеветнического и националистического характера ясно говорят, о чем писал подсудимый этим лицам.
     Здесь товарищем адвокатом был поставлен вопрос: "Несет ли подсудимый ответственность за письма других лиц, адресованных подсудимому?" Конечно же несет! Обращения в этих письмах и открытках к подсудимому как и некому борцу и национальному герою свидетельствуют о том, что таким познавали подсудимого не только Дворянский, но и авторы писем и открыток. Содержания этих писем перекликаются с содержанием клеветнических документов, порочащих советский государственный и общественный строй, составленных подсудимым.
     Таким образом, обвинение, выдвинутое против Джемилева следствием, нашло полное подтверждение. Действия его следствием квалифицированы правильно. За совершенное преступление подсудимый подлежит к трем годам лишения свободы.
     Кроме того, считаю, что нужно возбудить уголовное дело против Дворянского Владимира по статье 182 УК РСФСР за дачу на суде заведомо ложных показаний. Перед допросом он предупреждался об ответственности за дачу ложных показаний.
     Слово предоставляется адвокату Швейскому.

ЗАЩИТИТЕЛЬНАЯ РЕЧЬ АДВОКАТА В.Я.ШВЕЙСКОГО

     В защитительной речи Швейский обращает внимание на то, что показания Дворянского на предварительном следствии являлись единственным доказательством обвинения Джемилева в распространении клеветнических измышлений, порочащих советский строй в устной форме. Ни один другой свидетель ни на следствии, ни в суде не заявил, что непосредственно от Джемилева слышал какие-то измышления.
      Свидетель Дворянский в суде полностью отказался от ранее данных показаний, мотивируя тем, что давал эти показания под давлением.
      Далее Швейский говорит, что он не берется судить о том, насколько верны заявления Дворянского по поводу незаконных действий против него в период следствия. Ссылаясь на имеющуюся в деле характеристику Дворянского, он говорит о нем как о лживой и весьма отрицательной личности. Поэтому Швейский предлагает не принимать во внимание его показания ни на следствии, ни в суде. И поскольку он по существу является единственным свидетелем, дававшим показания о распространении Джемилевым клеветнических измышлений в устной форме, то это обвинение остается недоказанным и должно быть снято с подсудимого.
      Касаясь документов, в составлении которых обвиняется Джемилев, Швейский говорит, что не берется судить о том, верны или не верны изложенные в них взгляды автора. И если бы он высказал по ним свое мнение, то, возможно, из защитника превратился бы в помощника прокурора. Поскольку его задача заключается в защите, а не в обвинении, он обращает внимание суда на то, что ни на предварительном следствии, ни в суде не были приведены какие-либо доказательства того, что в этих документах содержится клевета на советский строй. Эти документы Джемилевым не распространялись и нет доказательства, что они были предназначены для распространения.
     По поводу обвинения Джемилева в написании клеветнического письма своему товарищу Аметову Ильми, Швейский говорит, что в этом письме содержится оценка Джемилевым статьи Гафарова, опубликованной в одном из сборников. Джемилев не может нести уголовную ответственность за это сугубо личное письмо, независимо от того, является ли его оценка статьи Гафарова верной или неверной. Следствие и суд не доказали, что в этом письме содержится клевета.
     Подводя итог, адвокат Швейский говорит, что выдвинутые против Джемилева обвинения по статье 190-1 УК РСФСР не доказаны и он должен просить оправдательного приговора.
     Судья Аносов объявляет, что Джемилеву предоставляется последнее слово. Джемилев просит отложить процесс на следующий день, ссылаясь на необходимость подготовиться и на плохое самочувствие.
     Аносов говорит, что у подсудимого было достаточно времени для подготовки и он не видит причин для откладывания процесса.
     Джемилев просит тогда объявить перерыв хотя бы на полчаса. Аносов заявляет, что перерыва не будет и если он не произнесет свое последнее слово сейчас, то в протоколе будет записано, что подсудимый отказался от права на последнее слово.
     Пауза...
     Судья: Так будете говорить последнее слово или нет?
     Джемилев: Хорошо, скажу.

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО МУСТАФЫ ДЖЕМИЛЕВА

     Этот процесс является в моей жизни четвертым по счету судебным процессом. Независимо от того, какие выдвигались формальные обвинения и какие мне инкриминировались статьи уголовных кодексов, причиной всех этих судебных и некоторых внесудебных репрессий, которым я подвергался в последнее десятилетие, были мои политические взгляды и убеждения, мое участие в национальном движении крымскотатарского народа за возвращение на свою национальную родину и восстановление автономии, то есть за возвращение и восстановление всего того, что было отнято и ликвидировано в результате совершенного против этого народа преступления в мае 1944 года...
     Судья: Нас сейчас не интересует, за что вас судили в прошлом. Говорите об этом процессе.
     Джемилев: Напомню, что это преступление - выселение групп мирного населения во время войны по их этническому, расовому или национальному признаку, позднее в Нюрнберге, а также и в 4-й Женевской 1949 года конвенции о защите жертв войны были квалифицированы как одно из самых тяжких преступлений - как преступление против человечности...
     Прокурор: Товарищи судьи! Что здесь происходит? Подсудимому предоставлено слово не для того, чтобы он возводил новую клевету на советский строй. Я считаю, что он должен быть лишен слова, если будет уклоняться от существа дела и заниматься пропагандой.
     Судья: Продолжайте Джемилев и учтите, что вам сказал товарищ прокурор. Вы будете лишены слова, если будете уклоняться.
     Джемилев: На предыдущем процессе по обвинению в нарушении статьи 190-1 УК РСФСР в январе 1970 года в Ташкенте я подробно излагал суть крымскотатарского национального вопроса, приводил достаточно фактов и доказательств, подтверждающих правдивость документов по национальному вопросу, в подписании и составлении которых я обвинялся. Но судьи, также как и органы следствия, не интересовались истиной, у них были другие цели...
     Судья: Мы не рассматриваем здесь документы, за которые вас судили в прошлом. Предупреждаю еще раз. Вы будете лишены слова, если будете уклоняться.
     Джемилев: В деле имеется копия приговора по моему делу, вынесенного в январе 1970 года. Эта копия была сотрудником госбезопасности Узбекской ССР Сваловым направлена по требованию следователя Омской прокуратуры и подшита к делу. В деле имеются копии и всех остальных приговоров по моему делу. Стало быть, я имею право говорить и о прошлых процессах.
     Судья: А я вам говорю, что это нас не интересует. Говорите только о нынешнем процессе.
     Джемилев: За прошедшие со времени этого процесса 6 лет никаких положительных изменений в национальном вопросе крымских татар не произошло. По-прежнему их национальная родина практически продолжает оставаться для них запретной зоной. В этом вы могли убедиться, если бы было удовлетворено моё ходатайство о допросе свидетелей. По-прежнему решение крымскотатарского национального вопроса власти видят в усилении репрессий против участников национального движения и тех граждан, которые оказывают нам поддержку и помощь. Доведен до самоубийства систематическими преследованиями мой товарищ Илья Габай, вместе с которым я был осужден 6 лет назад.
     Этот процесс, являющийся продолжением провокационной компании, начатой органами летом 1974 года в Гулистане, наглядно выявил моральный облик и методы его организаторов и вдохновителей...
     Судья: Вы опять уклоняетесь, Джемилев. Еще раз предупреждаю...
     Джемилев Асан (из зала): Но это же последнее слово!
     Судья (Асану): Выйдите из зала!
     Асан продолжает сидеть, но подходят милиционеры и выводят его из зала. Судья предлагает Джемилеву продолжать.
     Джемилев: Вы же не даете мне говорить. И вчера вы меня постоянно прерывали. Что же вы хотели бы от меня услышать?
     Судья: Мы хотим, чтобы вы не уклонялись от темы и не клеветали на советский строй.
     Джемилев: Когда служители закона в целях расправы с инакомыслием пускаются на преступный сговор с уголовниками, вынуждают их с помощью угроз и посулов к даче заведомо ложных показаний...
     Судья: Вы опять клевещете на советские органы!
     Хаирова Васфие (сестра Мустафы): Дайте же ему закончить свою речь. Что же вы издеваетесь над ними!
     Судья требует, чтобы Васфие покинула зал. Она отвечает, что не уйдет, потому что суд, очевидно, желает освободить зал от всех родственников Мустафы. Милиционеры подходят к ней и, схватив за руки, тянут ее к выходу. Она сопротивляется и кричит от боли, потому что милиционеры выкручивают ей руки. Солдаты конвоя держат Мустафу за руки и за плечи, потому что тот инстинктивно рванулся в сторону сестры. В зале шум, крики. Васфие все же выводят, вернее, выносят из зала. Мать Мустафы плачет. Судья предлагает продолжать речь.
     Джемилев: Прошу объявить перерыв.
     Судья: Объявляется перерыв на 15 минут.

     После перерыва судья предлагает Мустафе продолжить свое последнее слово и вновь предупреждает, чтобы он не уклонялся от темы и не возводил новую клевету на советский строй. Из близких Мустафы в зале теперь только один его браг - Джемилев Анафи. Он тихо говорит Мустафе, что мать не могла войти в зал суда, так как ей стало плохо.
     Джемилев: Вчера во время допроса свидетель Дворянский сообщил, что за день до процесса сотрудники госбезопасности вновь явились к нему в лагерь и инструктировали его, как ему следует вести себя на процессе, сопровождая свои инструкции вновь угрозами и посулами на тот или иной случай. На протяжении многих месяцев каратели пытались сделать из него законченного подлеца, который в страхе за свою шкуру или в надежде на досрочное освобождение подтвердил бы лживые обвинения. Но процесс показал, что им это все же не удалось. Казалось бы, суд должен был принять меры, чтобы оградить его от произвола, заверить его в том, что он может на суде смело говорить правду. Но вместо этого Дворянскому пришлось здесь выслушивать угрозы о репрессиях, если он не подтвердит угодных обвинению показаний...
     Судья: Я предупреждал вас, чтобы вы не уклонялись, Джемилев!
     Джемилев: Я не понимаю, почему вы все время перебиваете, ведь я говорю только то, что касается этого процесса. Если вы озабочены экономией времени, то даже если бы я и уклонился немного, уже давно бы закончил свою речь. Своими замечаниями и необоснованными предупреждениями вы сами оттягиваете процесс.
     Судья: Вы сами прекрасно понимаете, что не во времени дело.
     Джемилев: А в чем же тогда дело?
     Судья: Вы знаете в чем дело! Продолжайте.
     Джемилев: Этот процесс отличается от предыдущего моего процесса по статье 190-1 тем, что на этот раз мне предстоит быть осужденным не за совершенные деяния, хотя и не криминальные, а за деяния, которые по предположениям сотрудников КГБ я мог бы совершить после освобождения, то есть эта расправа носит превентивный характер. Не случайно они у многих заключенных лагеря, с которыми мне приходилось общаться, допытывались, чем же я собираюсь заняться после освобождения и куда собираюсь уехать. И так как я ни с кем своими планами не делился, они решили на всякий случай продлить мне срок заключения, прибегнув к гнусной провокации. Но их ставка на Дворянского, как на главного исполнителя заготовленного сценария, как вы видели, позорно провалилась.
     Перед лицом этого скандального разоблачения прокурору следовало бы проявить хоть немного честности и благоразумия и попытаться отыскать какую-то приемлемую для представляемого им органа формулировку отказа от обвинения. Но упорство, с которым он, не считаясь с установленными фактами, настаивает на вынесении обвинительного приговора с предельным по этой статье сроком лишения свободы, свидетельствуют о том, что он пришел сюда не как представитель закона, а как послушный подрядчик организаторов этого дела...
     Судья: Вам не дано право оскорблять прокурора...
     Джемилев: А когда меня оскорбляли, вы молчали.
     Судья: Еще одно такое и мы лишим вас слова. Вам трибуну дали не для пропаганды!
     Джемилев: Зал заполнен специально подобранной публикой. Из моих близких здесь только один мой брат. Кого же я агитирую?
     Судья: Предупреждаю еще раз...
     Джемилев: По-видимому немногим будет отличаться от требований прокурора и решение суда. Я знаю, как редко торжествует справедливость, вернее, совсем не торжествует справедливость на подобного рода процессах, где затрагиваются политические вопросы. Знаю, что для вынесения справедливых решений от судей, кроме чувства справедливости, требуется и известное гражданское мужество, ибо это сопряжено с риском навлечь на себя недовольство всемогущего КГБ. Ожидать от вас мужества и гражданственности у меня нет оснований. Созданная здесь уже с самого начала процесса атмосфера, тот факт, что в зал суда не впустили прибывших за тысячи километров моих родных и даже всемирно известного академика Сахарова, друзей, отклонение почти всех совершенно обоснованных ходатайств о вызове свидетелей и приобщении к делу материалов - все это свидетельствует, что ничего похожего на правосудие здесь не ожидается...
     Судья: Джемилев, вы опять отклоняетесь от дела, клевещете на правосудие.
     Джемилев: Может быть не было вообще смысла участвовать мне на этом процессе, а предоставить вам возможность вынести приговор без меня, ибо я уверен, что приговор был уже фактически вынесен еще до начала процесса. Но я должен был считаться с тем, что мое молчание кое-кто пытается представить как свидетельство будто бы косвенного признания вины.
     Мне остается теперь сказать несколько слов о том, чего добивались и чего не добьются организаторы этого дела. Первоочередной их задачей является, конечно, изолировать меня еще на какой-то срок от моих соотечественников и единомышленников, чтобы я не мог принять участия в национальном движении своего народа и общедемократическом движении. В этой связи хочу заметить, что в КГБ всегда переоценивали роль личностей. Национальное движение - это следствие того, что существует требующий справедливого решения национальный вопрос, а не результат пропаганды и деятельности отдельных недоброжелательных к советской власти индивидуумов, как это хотят представить карательные органы. Поэтому, я не сомневаюсь в том, что найдется достаточно людей, которые займут мое место в движении и будут выполнять свой национальный долг быть может намного лучше, чем это пытался делать я. Не удастся карательным органам подобной демонстрацией откровенного пренебрежения к законам запугать участников национального движения. Наоборот, надеюсь, что этот произвол будет лишь способствовать активизации Национального движения, которое, я верю, в конечном счете добьется справедливого решения нашего национального вопроса...
     Судья: Вас, кажется, предупреждали, что будете лишены слова, если будете вести пропаганду!
     Джемилев: Продолжение сроков заключения подобными методами с помощью уголовников людям, осужденным по политическим мотивам, в последнее время стало довольно частым явлением. И во всех случаях заранее подготовленное ворье, наркоманы и убийцы выступали в роли свидетелей-патриотов, которые, дескать, возмущены их неправильными политическими взглядами и клеветническими высказываниями в адрес мудрой политики правительства...
     Судья: Я вас лишаю слова, Джемилев! Все!
     Джемилев: Ну... Я сейчас закончу. Еще несколько слов сугубо по процессу.
     Руководствуясь стремлением хоть в какой-то мере способствовать прекращению подобного рода процессов, я, очевидно, вынужден буду прибегнуть к голодовке протеста и на оставшийся срок лишения свободы, тем более, что это, по-видимому, единственная более или менее гарантированная возможность оградить себя от повторного обвинения в пропаганде среди заключенных. Поскольку суд, согласно закона, не может приговорить к одиночному заключению и, тем самым, оградить от патриотизма уголовников, которые за обещание досрочного освобождения или иных поблажек готовы засвидетельствовать все, о чем попросят карательные органы, то остается одиночная голодовочная камера. Я не знаю, сколько мне удастся продержаться на искусственном питании, не уверен, конечно, что выйду на свободу живым. Но сознание своей невиновности и справедливости дела, во имя которого я решаюсь на это, надеюсь, даст мне достаточно сил, чтобы встретить спокойно любой возможный исход. Прошу вас только поверить мне в том, что я ни в коей мере не имею целью оказать на вас какое-то моральное давление и вызвать у вас сострадание. Наоборот, любое решение, продиктованное состраданием, я восприму как оскорбление. Объявляя голодовку, я имел намерение обратить внимание общественности на проблему своего народа и на мерзкое мурло советских карательных органов, но вовсе не имел в виду апеллировать на милосердие подонков...
     Судья резко говорит "Все!", встает со своего места и объявляет, что суд удаляется на совещание для вынесения приговора.
     Публика покидает зал. Проходя мимо барьера, Джемилев Анафи надрывным голосом говорит: "Не надо делать этого, Мустафа", имея в виду продолжение голодовки.
     Через несколько часов в зал вновь впускают публику. Из близких Мустафы в зале только брат Анафи и мать. Зачитывается приговор: Именем Российской Федерации приговорить к двум с половиной годам лишения свободы в колонии строгого режима.


На главную страницу Другие произведения Содержание << Назад Далее >>