На главную страницу Другие произведения Содержание << Назад Далее >>

Российская федерация против Мустафы Джемилева

ЗАПИСЬ СУДЕБНОГО ПРОЦЕССА МУСТАФЫ ДЖЕМИЛЕВА

Первый день процесса 14 апреля 1976 г.

     Судебное заседание началось примерно в 10 час. 30 мин. утра.
     Председательствующий объявляет, что слушается уголовное дело против Джемилева Мустафы по статье 190-1 УК РСФСР. Секретарь докладывает о явке в суд прокурора, переводчиков, свидетелей. Она говорит, что в зале суда находятся два свидетеля - Голышев и Греков, а трое свидетелей-заключенных содержатся в камерах. Голышев и Греков удаляются из зала.
     Устанавливается личность подсудимого, то есть задаются формальные вопросы о его фамилии, имени, дате и месте рождения, образовании, семейном положении. Председательствующий (далее "судья") спрашивает у Джемилева, доверяет ли он составу суда, имеет ли какие-либо отводы. Джемилев отвечает, что отводов заявлять не желает, но это не означает, что он доверяет суду. Он полагает, что приговор уже предрешен в другом месте и поэтому ему безразлично кто будет участником этой формальной процедуры.
     Судья предупреждает переводчиков об ответственности за заведомо неправильный перевод. Затем судья спрашивает прокурора, адвоката и Джемилева, имеются ли какие-либо ходатайства.
     Прокурор ходатайств не имеет.
     Адвокат Швейский просит дополнительно вызвать 12 свидетелей, которые были допрошены на предварительном следствии, затребовать из прокуратуры и приобщить к делу записи свидетеля Дворянского, изъятые из дела постановлением следователя, а также затребовать из колонии личное дело В. Дворянского.
     Джемилев пока ходатайств не заявляет, но просит, чтобы в зал суда впустили его родственников и близких, прибывших на процесс за многие тысячи километров. Судья говорит, что зал суда не может вместить больше того, что он может - все места заняты. Сестра Мустафы - Хаирова Васфие с места говорит, что эти люди заполнили зал до того как начался процесс, а родственников не пропускают милиционеры. Судья требует прекратить реплики, в противном случае грозит вывести ее из зала.
     Прокурор дает свое заключение по поводу ходатайств адвоката. Он говорит, что вызывать указанных Швейским свидетелей нет необходимости, так как они были допрошены на предварительном следствии и никаких показаний, имеющих существенное значение для дела, не дали. Нет необходимости приобщать к делу записи Дворянского, потому что в постановлении следователя об их изъятии ясно говорится, что они отношения к делу не имеют. Нет необходимости затребовать и личное дело Дворянского, так как рассматривается дело не в отношении Дворянского, а в отношении Джемилева.
     Суд удаляется на совещание.
     Хаирова Васфие требует, чтобы солдаты конвоя отодвинулись немного и дали возможность видеть Мустафу. Но солдаты, окружившие плотным кольцом барьер подсудимого, не двигаются с места. Васфие, а затем мать и брат продолжают настаивать. Кто-то из зала говорит им, что они не вправе давать команды солдатам конвоя. Брат Мустафы отвечает ему: "Вас сюда впустили чтобы вы занимали места, но не для того, чтобы вмешиваться".
      - Здесь суд командует, - говорит прокурор. - А солдаты подчиняются своему начальнику.
     Входят судьи и зачитывают определение суда по поводу ходатайств адвоката.
     В определении говорится, что суд не находит оснований для вызова 12-ти перечисленных адвокатом свидетелей, т. к. будучи допрошенными на предварительном следствии они заявили, что ничего не знают о предъявленном Джемилеву обвинении. Нет необходимости истребовать записи Дворянского, оценка его показания будет сделана после того, как он будет допрошен на суде. Нет необходимости истребовать из колонии личное дело Дворянского, т. к. в уголовном деле есть выданная колонией характеристика на Дворянского.
     Мать Джемилева поднимает руку и, поднявшись с места, просит судью впустить в зал родственников и близких. Судья резко обрывает ее:
     - Сядьте на место! Здесь не собрание, а суд. А то я и вас выведу из зала.
     Джемилев протестует против грубого обращения с его матерью и напоминает, что родственники и близкие должны пользоваться преимущественным правом на присутствие в зале суда, по сравнению с другими гражданами. Судья обрывает и его со словами: "Я сказал, что зал не может вместить больше того, что может. Понятно? Все!"
     Зачитывается обвинительное заключение.
     Затем рассматривается вопрос о последовательности ведения судебного следствия. Прокурор говорит, что следует вначале допросить подсудимого, а затем свидетелей. Адвокат предлагает обратный порядок -допросить сперва свидетелей, а потом подсудимого, так как обвинение обосновывается в основном на показаниях одного свидетеля заключенного Дворянского.
     Судья: Посовещались на месте, суд решил вначале допросить подсудимого Джемилева.
     Джемилев: Сейчас давать показания отказываюсь.
     Судья: Но суд определил, что первыми будут выслушаны ваши показания.
     Джемилев: Суд не в праве выносить такие определения. Давать показания - это право, а не обязанность подсудимого.
     Судья (раздраженно): Мы можем вообще обойтись без ваших показаний.
     Джемилев: В этом я ничуть не сомневаюсь.
     Судья: Если вы откажетесь от дачи показаний, суд будет исходить из материалов дела.
     Джемилев: Исходите из чего вам угодно. Но если я сочту возможным давать показания, то я в праве его сделать в любой момент судебного следствия.
     Судья: В связи с тем, что подсудимый отказался давать показания, прошу вызвать свидетеля Дворянского. (Затем, обращаясь к брату Мустафы в зале) Писать здесь ничего нельзя. Предупреждаю, что замеченные будут выведены из зала.
     Конвой приводит свидетеля Дворянского.

ПОКАЗАНИЯ В. ДВОРЯНСКОГО

     Судья спрашивает его анкетные данные.
     Дворянский: Дворянский Владимир Аркадьевич, 1950 г. р., заключенный, содержится в колонии № 3 г. Омска.
     Судья: Вы предупреждаетесь об ответственности за дачу ложных показаний...
     Дворянский: Я уже несу ответственность.
     Судья: Вы отбываете наказание по другому делу. Сейчас вас предупреждают об ответственности по ст. 181 и 182 УК РСФСР за отказ или дачу заведомо ложных показаний. Распишитесь вот здесь о том, что вы предупреждены. Теперь расскажите, что вам известно по настоящему делу. Когда вы познакомились с подсудимым, что он вам говорил, какие у вас с ним были взаимоотношения?
     Дворянский: Познакомились мы в лагере в ноябре. Я узнал, что этапом прибыл человек из Узбекистана, пришел к нему и представился. Оказались земляки, из Ташкента. Отношения у нас были хорошие, по- земляцки. От того, что у меня с ним были хорошие отношения, я подвергался преследованиям...
     Судья: Вас допрашивали на предварительном следствии?
     Дворянский: Да. Сейчас я отказываюсь от всех этих показаний. Я подвергался всякого рода унижениям, меня вынудили дать такие показания. Я отвергаю их...
     Судья: Вот в вашем заявлении, написанном собственноручно начальнику колонии, говорится, что Джемилев в беседе с вами рассказывал о том, как не разрешают крымским татарам прописываться в Крыму, что он борется за возвращение татар в Крым и создание там автономной республики, что им помогают в этом Григоренко и Сахаров...
     Дворянский: Заявление это я писал под диктовку работников КГБ.
     Судья: В этом же заявлении вы писали, что под влиянием антисоветских высказываний Джемилева, вы написали вредное произведение "Об Англии - К. Маркс и Ф. Энгельс", где делали клеветнические суждения о нашей жизни.
     Дворянский: Это я написал еще до знакомства с Джемилевым, он здесь ни при чем. Я вам сказал как я писал это заявление. Меня вынудили.
     Судья: И клеветнические выводы, которые караются законом, тоже делали сами?
     Дворянский: Разве запрещено думать по-своему?
     Судья: Думать не запрещено, клеветать запрещено. Вот вы говорите, что вас вынуждали. Кто же конкретно вынуждал?
     Дворянский: Вынуждал Серов, сотрудник КГБ.
     Судья: Вот вы пишете: "На всякий случай он дал мне адреса своих друзей, чтобы если с ним что-либо случиться, я должен был сообщить по адресам."
     Дворянский: Я писал под диктовку. Они сказали, что если я не дам таких показаний, то они сделают со мной что захотят. Я был в их руках.
     Судья (с усмешкой): А сейчас что, вышли из их рук?
     Дворянский: Сейчас вы будете в курсе.
     Джемилев заявляет протест против недозволенной формы допроса свидетеля, говорит, что судья недвусмысленно угрожает свидетелю. Судья требует, чтобы он не вмешивался и не указывал ему как допрашивать свидетеля.
     Судья (Дворянскому): Вот у нас есть ваши показания. Вы писали их собственноручно, вы их подписывали, а сейчас говорите совсем другое. Помогите нам разобраться!
     Дворянский: Я вам уже говорил как писал.
     Судья: Вас допрашивала следователь Гусельникова. Как же эта слабая женщина могла вас вынуждать?
     Дворянский: Рядом с ней всегда сидели другие люди, совсем не слабые.
     Судья: Вот у вас есть так называемые "Показания", где содержится запись беседы, которую якобы вели с вами оперработники. Кто писал эти "Показания"?
     Дворянский: Я писал.
     Судья: А как они здесь появились?
     Дворянский: Я не знаю как они здесь появились.
     Судья показывает Дворянскому листы тома дела и спрашивает, он ли писал их. Дворянский подтверждает. Затем судья показывает другие листы и спрашивает: "И это ваше? Это тоже ваши "Показания". Вы писали?" Судья показывает ему издалека тексты с арабским шрифтом, но Дворянский по-видимому не видит достаточно хорошо и говорит, что и это писал он.
     Судья: Это же на татарском языке. Вы владеете татарским языком?
     Дворянский: Нет, не владею.
     Судья: А кто же написал на татарском языке?
     Дворянский: Я не знаю.
     Судья: А для какой цели писался этот документ?
     Дворянский: Я вынужден был написать в Москву о неправильных действиях работников КГБ. Я хотел отправить их Андропову.
     Судья: На следствии вы говорили, что писали эти "Показания" вместе с Джемилевым, и что он отредактировал, его исправлял.
     Дворянский: Джемилев никакого отношения к этому не имеет, я сам писал.
     Судья: А почему вы на следствии говорили по другому?
     Дворянский: Сегодня я говорю свободно.
     Судья зачитывает Дворянскому еще несколько выдержек из его показаний на предварительном следствии, несколько раз напоминает об ответственности за дачу ложных показаний, пытаясь добиться от него подтверждения этих показаний. Но Дворянский категорически отказывается от них.
     Судья: Вас на следствии перед допросом предупреждали об ответственности за дачу ложных показаний по статье 181 УК РСФСР. Сейчас вы говорите, что на следствии давали ложные показания.
     Дворянский: Меня не предупреждали об ответственности за дачу ложных показаний. Мне только диктовали какие я должен давать показания.
     Судья: Нет, Дворянский, на следствии вы давали правильные показания, а сейчас вы лжете, хотя мы вас предупредили, что за дачу ложных показаний вы можете нести ответственность.
     Дворянский: Я говорю правду.
     Прокурор: У вас был такой разговор с Джемилевым, что он поможет вас перевести в Узбекистан?
     Дворянский: Это обещали мне Серов и Ямбатров, если я дам нужные показания.
     Прокурор: В вашем заявлении от 15 мая 1975 года, написанного вами собственноручно, говорится, что это Джемилев вам обещал
     Дворянский: Сейчас я говорю свободно.
     Судья вновь напоминает об ответственности за дачу ложных показаний.
     Дворянский: Вы мне угрожаете?
     Судья: Нет, я предупреждаю. Почему же вы тогда подписывали на следствии такие показания?
     Дворянский: Я вам битый час говорю как меня заставляли подписывать.
     Судья: Все это чушь. Дворянский. Никто вас не заставлял.
     Прокурор: Вы часто встречались с Джемилевым?
     Дворянский: Он жил в одном бараке, а я в другом. Когда надо было, я приходил к нему.
     Прокурор: Говорил ли вам Джемилев, что после освобождения он будет продолжать борьбу?
     Дворянский: Это чужие слова.
     Прокурор: С чего начались ваши разговоры с Джемилевым?
     Дворянский: Я рассказал за что меня посадили, сколько дали, как я попал сюда. Мустафа посоветовал написать мне жалобу.
     Прокурор: Подсудимый посвящал вас в свои тайны, планы на будущее?
     Дворянский: Я не интересовался его планами. Если человек не интересуется, то его не посвящают в свои планы.
     Прокурор: Как вы ему представились? Отец крымский татарин... Так?
     Дворянский: Да, я сказал, что отец мой крымский татарин.
     Прокурор: Так, дальше! Говорите так, как вы говорили на предварительном следствии.
     Дворянский вновь повторяет, что его показания на следствии неверные, что писал и подписывал их под принуждением. Прокурор качает головой и говорит: "Конечно же вы давали эти показания без принуждения". Прокурор спрашивает также о том, что говорил ему Джемилев о 18 мая, что это за дата.
     Дворянский: На счет 18 мая мне говорил Серов, Джемилев ничего не говорил.
     Прокурор: Вот в ваших показаниях от 13 июля 1975 года написано, что Джемилев рассказывал вам, что 18 мая проходит национальное движение за проживание в Крыму крымских татар и так далее.
     Дворянский: Я уже тридцать раз говорил как меня вынуждали давать такие показания. Зачем задавать такие вопросы? Эти слова были записаны под диктовку Серова.
     Прокурор: Вы нам не указывайте какие задавать вопросы, а отвечайте правдиво. Что вам говорил подсудимый о создании татарского государства? Рассказывайте все, как говорили на следствии. Вы помните? Я напомню...
     Дворянский вновь говорит, что отказывается от всех показаний на следствии и что Джемилев о татарском государстве ему ничего не говорил.
     Прокурор: А какие мысли внушал вам Джемилев по поводу книги Солженицына?
     Дворянский: Мне никто ничего не внушал и не мог внушить. Меня только могли заставить, так как я заключенный. Работники КГБ заставили написать показания и о книге Солженицына.
     Прокурор: Все это неправда. Дворянский. Когда с вами разговаривали сотрудники КГБ, какого числа?
     Дворянский отвечает, что чисел не помнит, но последний раз беседовали с ними позавчера.

     Вопросы задает адвокат Швейский.

     Швейский: На скольких листах было написано ваше заявление начальнику КГБ?
     Дворянский: Я не помню, его писал работник КГБ.
     Швейский спрашивает, когда он писал документ "Об Англии" и что это за документ. Дворянский отвечает, что это выписки из трудов Маркса и Энгельса с его комментариями. Делал он их в Барнаульской тюрьме до знакомства с Джемилевым. Швейский спрашивает, откуда он брал упомянутые труды. Дворянский отвечает, что брал в тюремной библиотеке.
     Обращаясь к суду Швейский говорит, что это можно легко установить. затребовав из тюрьмы данные о выданных Дворянскому книгах. Судья предлагает продолжать задавать вопросы свидетелю и не отвлекаться, ибо ходатайства рассматриваются отдельно.
     Швейский: Присутствовал ли кто-либо когда вы делали записи?
     Дворянский говорит, что записи делал наедине.
     Швейский: Говорил ли вам Джемилев что-либо о крымских татарах, о политике государства?
     Дворянский: Я не помню таких разговоров.
     Швейский: Знакомили ли вы Джемилева вообще со своими какими-либо записями?
     Дворянский: Нет, я ему не говорил, что делаю записи.
     Судья: А те "Показания" о беседе с оперработниками как писали? Джемилев переписал с вашего теста или вы у Джемилева?
     Дворянский: У меня нет высшего образования и могли быть ошибки, поэтому я попросил его, чтобы он исправил ошибки.
     Швейский: Знаете ли вы Муртазаева Алима?
     Дворянский: Нет, не знаю.
     Швейский: Это ваше письмо, вы писали? (Показывает ему письмо на имя Алима).
     Дворянский: Да, я писал.
     Швейский зачитывает это письмо, где Дворянский сообщает о возбуждении против Джемилева нового дела по статье 190-1 УК РСФСР. Затем адвокат спрашивает, почему он написал это письмо.
     Дворянский говорит, что хотел уведомить близких Джемилева, так как возбужденное против него дело считал незаконным.
     Швейский спрашивает, не кажется ли ему самому его поведение провокационным: давать показания против Джемилева, а потом заявлять, что дело против него незаконное.
     Дворянский повторяет, что показания давал вынужденно.
     Прокурор: Вот вы говорили, что будто вас вынуждали давать показания, угрожали и тому подобное. Почему же вы не написали об этом в прокуратуру?
     Дворянский: Я писал неоднократно, но мои письма не доходили.
     Прокурор: Но ведь прокурор часто приходит и в колонию. Почему же вы не обратились к нему непосредственно?
     Дворянский говорит, что обращался к прокурору в лагере и рассказал ему обо всем, но прокурор только сказал ему, что если он собирается отказаться от своих показаний, то ему лучше покончить самоубийством.
     Прокурор и судья наперебой говорят, что это заявление Дворянского чушь и ерунда. Затем прокурор спрашивает Дворянского, известно ли ему о постановлении Омской прокуратуры от 5 сентября 1975 года о прекращении против него уголовного дела по статье 190-1 УК РСФСР. Дворянский говорит, что известно. Прокурор говорит, как же он так может клеветать на прокуратуру после того, как она так гуманно обошлась с ним. Дворянский отвечает в смысле, что дело против него прекратили полагая, что он на суде подтвердит показания против Джемилева.
     Швейский спрашивает, сажали ли его в штрафной изолятор, когда и за что.
     Дворянский отвечает, что сажали за отказ подписывать заявление и показания против Джемилева, уточняет, что сажали 16 мая.
     Прокурор "предлагает" Дворянскому прекратить лгать.
     Спрашивают у Джемилева, есть ли у него вопросы к свидетелю?
     Джемилев просит Дворянского подробно рассказать с самого начала как его вызывали сотрудники КГБ, что ему предлагали и что обещали.
     Судья говорит Джемилеву, что он может задавать вопросы свидетелю, а не предлагать что-либо. Кроме того, судья говорит, что он должен обращаться к Дворянскому не по имени, а "свидетель Дворянский".
     Джемилев спрашивает у свидетеля Дворянского, что предлагали ему сотрудники КГБ при первой встрече.
     Дворянский отвечает, что предлагали сблизиться и следить за ним.
     Джемилев: Все ли правильно в написанных вами "Показаниях" о беседах с сотрудниками КГБ и оперработниками лагеря или вы считаете, что, исправляя грамматические ошибки, я внес изменения и в фактическое содержание текста?
     Дворянский: Там написано все как было.
     Джемилев: Скажите, когда вам 12 июня сотрудники КГБ и следователь Гусельникова объявили, что против вас возбуждается уголовное дело по статье 190-1, то какие материалы выдвигали против вас?
     Дворянский отвечает, что это были различные его выписки из книг Маркса и Энгельса и книги "Осторожно, сионизм!" с его комментариями и его письма по своему уголовному делу. От него требовали, чтобы он заявил, что все это написал под влиянием Джемилева. В противном случае угрожали "засадить" его самого по статье 190-1.
     Джемилев: Были ли в ваших комментариях и записях слова о Солженицыне, Сахарове?
     Дворянский: Да, были.
     Джемилев: Когда и где вы делали эти самые выписки и комментарии?
     Дворянский: В Барнаульской тюрьме. Эту книгу я брал в тюремной библиотеке.
     Джемилев: А когда вы познакомились со мной?
     Дворянский: Примерно через полгода после этого.
     Джемилев: Тогда кто же повлиял на вас?
     Дворянский: Что у меня своей головы нет?
     Джемилев: Я это спрашиваю, потому что в показаниях от вашего имени на следствии утверждается, что я влиял на вас, чтобы настроить против советской власти.
     Дворянский: Все это неправда.
     Джемилев: Скажите, почему 16 мая вас на несколько часов посадили в изолятор, чего от вас добивались?
     Судья: А откуда вам известно, что его сажали в изолятор?
     Джемилев: Я тогда еще был в лагере и своими глазами видел, как надзиратели вели его в изолятор.
     Дворянский: Они хотели, чтобы я подписал их показания.
     Прокурор: Все это ложь! Зачем вас нужно было сажать в изолятор 16 мая, когда 15 мая уже вы подписали заявление против Джемилева?
     Дворянский: Одно заявление подпишешь, а другое не подпишешь, все равно сажают в изолятор. В ШИЗО я подписал несколько заявлений и не помню за какое число они были.
     Джемилев: Показывал ли вам сотрудник КГБ из Ташкента фотографии вашей дочери и отца? Зачем?
     Судья: А откуда это вам известно? Тоже сами видели?
     Джемилев: Об этом мне рассказывал сам Дворянский.
     Дворянский: Он говорил - если не дашь показания, то их больше никогда не увидишь.
     Джемилев: Скажите, вы свои записи сотрудникам КГБ или оперработникам лагеря сдавали сами или их изъяли при обыске?
     Дворянский: Взяли при обыске.
     Джемилев: Я это спросил потому что в вашем заявлении от 15 мая, написанном собственноручно, говорится, что вы решили "чистосердечно признаться во всем и отдать свои записи".
     Дворянский: Я им ничего не отдавал.
     Джемилев: Что предлагал вам сотрудник КГБ из Ташкента в отношении меня?
     Дворянский: Говорил, чтобы я выкрадывал твои записи и приносил на просмотр в оперпечать.
     Джемилев: Какие вознаграждения обещал за труды?
     Дворянский: Досрочное освобождение, потом обещал устроить в юридический институт.
     Джемилев: Какие у вас взаимоотношения с Соколовым? Часто ли вы разговаривали с ним на политические темы?
     Дворянский: Я никогда с ним о политике не говорил.
     Джемилев: Соколов в своих показаниях говорит, что раньше вы были вполне советским человеком, а познакомившись со мной стали антисоветчиком...
     Судья: Вы задавайте вопросы, а не цитируйте показания. Вы имеете право только задавать вопросы. Если вы будете нарушать, мы лишим вас слова.
     Джемилев: Я и собираюсь задать Дворянскому вопрос по поводу этих показаний.
     Судья: Я еще раз вам говорю, что вы имеете право только задавать вопросы, но без предисловий.
     Джемилев: Так правильные дал показания Соколов о том, что я повлиял на вас?
     Дворянский: Это вранье! Я с ним не говорил о политике.
     Джемилев: Правду ли говорит Соколов, что будто как только вы приходили в свой барак от меня, так начинали заводить разговоры против СССР?
     Судья: Об этом спросим у Соколова.
     Дворянский: Я вообще в бараке ни с кем не вел политических разговоров.
     Джемилев: В вашем заявлении от 15 мая говорится, что я будто бы собирался написать книгу "За кулисами архипелаг ГУЛАГ". Откуда такое странное название?
     Судья: Вы задавайте вопросы без комментариев. А то "странное", "не странное"!
     Дворянский: Как мне продиктовали, так я и написал.
     Джемилев: Говорил ли я вам, что Сахаров, Солженицын и Григоренко - бывшие белогвардейские офицеры?
     Судья (раздраженно): Вы же слышали, как Дворянский сказал, что отказывается от своих показаний на следствии. Зачем опять все повторять!
     Джемилев: Но я еще не услышал от прокурора, что он отказывается от обвинения в проведении мной устной пропаганды среди заключенных, хотя это обвинение держится только на показаниях Дворянского во время следствия...
     Судья: У вас еще есть вопросы?
     Джемилев задает еще несколько вопросов по поводу его показаний на следствии. Дворянский повторяет, что все эти показания он писал и подписывал под нажимом. Джемилев также просит Дворянского рассказать эпизод, когда начальник оперчасти полковник Ямбатров предлагал ему спиртное в целях задобрить его и получить нужные показания. Судья заявляет, что это не вопрос, а предложение продолжить клевету на оперработников. Джемилев говорит, что об этом эпизоде Дворянский рассказывал ему в присутствии другого заключенного - Сергеева Геннадия, который может также быть допрошен, но судья запрещает Дворянскому отвечать.
     После окончания допроса Дворянского выводят из зала суда.
     Судья говорит, что его отведут в комнату для осужденных.
     Вызывается свидетель Соколов.

ПОКАЗАНИЯ А. СОКОЛОВА

     Уточняются анкетные данные. Соколов Анатолий, 1942 года рождения, осужден за убийство к 10 годам лишения свободы, последняя статья 188 ч.1 УК РСФСР, то есть за побег с места лишения свободы. В настоящее время, в связи с тем, что он "встал на путь исправления", из лагеря строгого режима № 3 г.Омска переведен в колонию-поселение. Соколов предупреждается об ответственности за отказ или дачу заведомо ложный показаний.
     Судья: Знаете ли вы подсудимого?
     Соколов: Я с ним никаких дел не имел, вообще не знаю, видел в лагере.
     Судья: Что вам известно по настоящему делу? Вас допрашивали на следствии?
     Соколов: Спрашивали о Дворянском.
     Судья: Расскажите все, что вы говорили на следствии.
     Соколов: Виделся с Дворянским в Алтае в тюрьме. Видел, что в лагере что-то писал. Кажется "Ленин в Англии" и что-то еще. Мы ему доказывали, что его осудили правильно. Говорили, что это дело далеко заведет...
     Судья: Кто кого и куда заведет? Меня интересует, какое влияние на Дворянского оказывал Джемилев.
     Соколов: В лагере он познакомился с Джемилевым. Приносил от него какие-то книги.
     Судья: Вот ваши показания. Здесь говорится: "Он познакомился с Джемилевым, то есть с крымским татарином, и начали с ним сочинять различного антисоветского характера писанину". Это с ваших слов?
     Соколов: Да, наверное, если там так написано. Он сходит к нему и начинает что-то писать. Пишет всякую антисоветскую чепуху.
     Судья: Говорил он вам, что Брежнев плохо руководит страной, что Китай собирается напасть на Советский Союз?
     Соколов: Да. Говорил, что нападет 9 мая и про Брежнева говорил, и что Солженицын написал все правильно тоже говорил.
     Судья: Что это за писанина у Дворянского "Об Англии"?
     Соколов: Не знаю, не помню. Кажется, было "Ленин в Англии".
     Судья: Чем вызвано, что Дворянский откровенничал с вами?
     Соколов: Не знаю. Мы вместе работали. Он хвалил Джемилева. Я как-то видел его письмо матери. Он писал, что встретил человека, который открыл ему глаза. Потом говорил, что его вызывали работники КГБ, как будто пугали за связь с Джемилевым.
     Прокурор: Вы и сейчас в колонии находитесь вместе с Дворянским?
     Судья: Он сейчас в колонии-поселении.
     Прокурор: Как вы считаете, влиял на него Джемилев?
      Соколов: Они все время были вместе. Наверное.
      Прокурор: Дворянский не говорил вам, что его понудили к даче показаний о Джемилеве?
     Соколов: Он только говорил, что его вызывали работники КГБ и что против него возбудят уголовное дело по политической части за его писанину.
     Прокурор спрашивает далее, все ли он в своих показаниях на следствии говорил правильно, не вынуждали ли его к даче этих показаний.
     Соколов отвечает, что на следствии он давал правильные показания.
     Затем вопросы задает адвокат Швейский.
     Он спрашивает, известно ли ему, что Дворянский в тюрьме Алтайского края вел какие-то записи.
     Соколов отвечает, что он ничего не знает о записях Дворянского в тюрьме Алтайского края.
     Швейский: Вам сам Джемилев говорил что-нибудь о политике государства, какие-нибудь свои мысли?
     Соколов: Я с ним не разговаривал.
     Швейский: Давал ли вам Джемилев что-нибудь написанное им, знакомил ли вас со своими рукописями?
     Соколов говорит, что ничего он ему не давал и что он никаких контактов с Джемилевым не имел.
     Швейский: У меня больше нет вопросов к свидетелю.
     Судья: Когда-нибудь при вас направляли Дворянского в ШИЗО?
     Соколов отвечает, что его несколько раз сажали, но точно не знает за что, как будто за связь с Джемилевым. И добавляет: "Мы ему тоже говорили, что Джемилев его до хорошего не доведет", затем судья спрашивает, было ли, что Дворянского досрочно освобождали из ШИЗО, если он попадал туда. Соколов отвечает, что точно не помнит.

     Вопросы задает Джемилев.

     Джемилев: В своем объяснении от 8 апреля 1975 года вы пишете, что Дворянский раньше был "совершенно советским человеком", а познакомившись со мной начал сочинять различную писанину. Как вы понимаете этот термин "совершенно советский человек"?
     Соколов: Ну... Он совершенно не интересовался политикой, вообще никогда не говорил о политике. А здесь стал совсем другой, пишет что-то, все ему в Советском Союзе не нравится.
     Джемилев: Значит, "совершенно советский человек" - это тот, кто не интересуется политикой, ничего не пишет и которому все нравится в Советском Союзе. Правильно я вас понял?
     Соколов вопросительно смотрит на судью.
     Судья: Свидетель ответил на ваш вопрос, а выводы свои оставьте при себе. У вас нет больше вопросов?
     Джемилев: Вы писали в своих показаниях, что "втихаря" подсматривали за тем, что пишет Дворянский, и, заметив, что он пишет против власти, выкрали его записи и сдали администрации. Скажите, подсматривание "втихаря" за тем, кто что пишет - эта черта вашего характера как "совершенно советского человека", или вы имели поручение следить за Дворянским?
     Прокурор: Я требую лишить Джемилева права больше задавать вопросы. Это провокационный вопрос.
     Судья: Ничего, пусть свидетель ответит. Скажите, вы имели поручение следить за Дворянским?
     Соколов: Да никакого поручения не было следить за ним. Просто было интересно что он все пишет.
     Судья (Джемилеву): Вы удовлетворены? У вас нет больше вопросов?
     Джемилев: А сдали его писанину в оперчасть тоже из простого любопытства?
     Соколов: Я вовсе не сдавал. Просто пришли в будку с обыском. Конверт все равно бы нашли и могли бы подумать на меня.
     Джемилев: Вы пишете, что как только Дворянский приходил от меня, то сразу же заводил разговор против СССР. Почему вы утверждаете, что приходил от меня. Вы что, следили за ним?
     Соколов: Да ладно! Ты же влиял на него, ты обрабатывал его! Раньше он никогда таких слов про советскую власть не говорил. А тут выкручиваешься! Я так люблю: сделал - отвечай! А нечего разводить всякую философию.
     Джемилев: Я не спрашивал у вас, что вы любите. Так вы следили за ним? Вы и Дворянский жили в одном бараке, я в другом. В промзоне я работал совсем в другом цехе, куда вы не имели права заходить...
     Судья: Вам же сказал свидетель, что не следил специально. Что вы хотите еще спросить?
     Соколов: Да нужен он был мне, чтобы следить за ним! Как-будго мне больше делать нечего!
     Джемилев: Вам когда-нибудь лично удавалось подслушать о чем мы говорили с Дворянским?
     Судья: Свидетель уже отвечал на этот вопрос.
     Джемилев: Тогда откуда же выводы, что влиял на него?
     Соколов: Да что там! И так было ясно, о чем с ним говорили!
     Джемилев: Вы пишете: "находясь в этой колонии, он познакомился с Джемилевым Мустафой, т.е. крымским татарином, и начали с ним сочинять различные антисоветского характера писанину". Скажите, какую именно писанину вы имеете в виду. Когда, где и что я писал вместе с Дворянским?
     Соколов: Да что я помню какие! Вы запирались в твоей конторке и писали вдвоем.
     Джемилев: Но ведь в этой конторе нет окон. Как же вы увидели? В щелочку подсматривали? И как же через щелочку можно увидеть, что писали именно антисоветчину?
     Судья: Свидетель сказал, что не следил. У вас нет больше вопросов?
     Джемилев: Есть еще один вопрос. Скажите, Соколов, почему вас так часто били заключенные в лагере?
     Соколов (возмущенно): Меня?! Да кто меня бил?! Да я бы такого!.. Попробовал бы меня кто пальцем тронуть! Это чистое вранье!
     Джемилев: Ну, я напомню последний случай. В конце апреля в рабочей зоне. Азербайджанец Ахмед влепил вам несколько пощечин, а потом плюнул вам в лицо. Помните, я увел этого азербайджанца и избавил вас еще от пинков?
     Соколов: Да вранье это! Никто меня не бил, да я сам могу кого угодно согнуть в бараний рог!
     В зале некоторое оживление, потому что Соколов выглядит довольно щуплым и не похож на человека, который смог бы любого "согнуть в бараний рог".
     Джемилев: Можно допросить этого азербайджанца. Фамилия Бекташев, у него 10 лет срока.
     Судья: А какое это имеет отношение к делу? Для чего вы все это говорили?
     Джемилев: Имеет прямое отношение к делу. Соколов - это известный всему лагерю сексот и мелкий провокатор. Скажите, за какие услуги вас досрочно перевели из лагеря на вольное поселение?
     Прокурор протестует против оскорбления личности свидетеля. Судья дает распоряжение, чтобы конвой вывел Соколова из зала.
     Вызывается свидетель Федотов А. К.

ПОКАЗАНИЯ ФЕДОТОВА А. К.

     Уточняются анкетные данные. Федотов Анатолий Кириллович, 1940 года рождения, русский, осужден по ст. 145 ч. II УК РСФСР, срок 7 лет, находится в ИТК-3 г. Омска, После предупреждения об ответственности за отказ или дачу ложных показаний задаются вопросы.
     Судья: Расскажите, что вам известно по делу?
     Федотов: Мне ничего не известно.
     Судья: Знаете ли вы подсудимого и как с ним познакомились?
     Федотов: Я просто в колонии работал старшим нарядчиком. Когда он прибыл, у меня как раз не было помощника и мне завхоз 5-го отряда посоветовал его как грамотного. Работал он одну неделю, а потом ушел на другую работу.
     Судья: Вы не спрашивали, за что он сидит?
     Федотов: Да, спрашивал.
     Судья: И что он вам ответил?
     Федотов: Он сказал: "Я сижу за отказ от армии".
     Судья: С кем был дружен Джемилев в колонии?
     Федотов: В основном дружил с Дворянским.
     Судья: Как эта дружба протекала?
     Федотов пожимает плечами.
     Судья: Вот тут в ваших показаниях записано: "Как-то они получили турецкий словарь, все бегали вместе, они вроде изучали турецкий язык".
     Федотов: Да, к нему приходил турецкий словарь.
     Судья: А зачем он им?
     Федотов: Не знаю.
     Судья: Вот вы говорили на следствии, что после ареста Джемилева Дворянский очень интересовался, куда и за что увезли Джемилева. Что еще говорил вам Дворянский?
     Федотов: Откуда же я могу запомнить, что он еще говорил? У меня своего горя хватает.
     Прокурор: После того как Джемилев ушел на другую работу, вы с ним встречались?
     Федотов: Виделись, конечно, в лагере. Просто здоровались, а разговоров не было.
     Адвокат и Джемилев вопросов к Федотову не имеют.
     Объявляется перерыв до 14.00 час.
     После перерыва вызывается свидетель Голышев В. И.

ПОКАЗАНИЯ ГОЛЫШЕВА В. И.

     Голышев Василий Иванович, 1924 года рождения, проживает в г. Омске по ул. Клубная 2, кв. 32, работает надзирателем в ИТК-3. После предупреждения об ответственности за отказ или дачу ложных показаний на вопрос судьи, что ему известно по делу, Голышев говорит:
     - Где-то в июне месяце я дежурил в производственной зоне. Подходит ко мне старший по смене Греков и говорит: "Надо произвести обыск у Джемилева". И мы пошли на его рабочее место. В помещении, где он работал, был и мастер Марков. У него взяли какие-то бумаги. В ботинках тоже оказались какие-то бумаги, завернутые в целлофан.
     Судья: Вы держали эти бумаги в руках? Что там было написано?
     Голышев: Почти все бумаги были написаны не по-русски, и я не знаю, что там было.
     Судья: Джемилев говорил вам что-нибудь при обыске?
     Голышев: Он только сказал, чтобы все бумаги были записаны и пронумерованы.
     Прокурор: Претензии какие-нибудь были заявлены?
     Голышев: Нет, он только требовал, чтобы был составлен акт об изъятии бумаг и бумаги были бы пронумерованы.
     Прокурор: Вы не посмотрели, что было изъято. Смогли бы узнать эти документы?
     Голышев: Нет, я не запомнил. Там было не по-русски.
     Швейский: Вас проинструктировали перед производством обыска? Вам известно, что при изъятии каких-либо вещей необходимо составлять документ об изъятии?
     Голышев: Нет, мне просто сказали, что нужно произвести обыск. Там был не я один, был и старший по смене.
     Джемилев к Голышеву вопросов не имеет.
     Судья говорит Голышеву, что он свободен и может идти. Голышев благодарит и спрашивает, можно ли остаться в зале и послушать. Судья отвечает, что можно, если есть место, но он вполне свободен и может идти по своим делам. Голышев отыскивает себе место в зале и садится.
     Вызывается свидетель Греков В. Я.

ПОКАЗАНИЯ ГРЕКОВА В. Я.

     Греков В.Я., 1948 года рождения, проживает в г. Омске, работает старшим контролером в ИТК-3. Предупреждается об ответственности по ст. 181 и 182 УК РСФСР.
     Судья: Что вам известно по делу?
     Греков: В конце июня или июля я получил поручение произвести личный обыск у осужденного Джемилева. Мы изъяли у него несколько бумаг. Я передал их старшему инспектору оперчасти Лямцеву. Отдал Лямцеву в его присутствии.
     Судья: Вы не читали, что было написано в изъятых бумагах?
     Греков: Никак нет. Все они были на иностранных языках.
     Прокурор: Джемилев не говорил, что это не его бумаги, не возмущался?
     Греков: Нет. Он только требовал, чтобы все изъятые бумаги были записаны.
     Швейский: Как вы считаете, правильные были требования Джемилева, чтобы был составлен акт и записаны все изъятые бумаги?
     Греков: Он говорил это, и я в его присутствии отдал все бумаги Лямцеву. Составил ли он акт, я не знаю. Я только выполнил распоряжение.
     Джемилев вопросов к Грекову не имеет. Судья говорит Грекову, что он свободен и может идти домой, но Греков тоже отыскивает себе место в зале и остается.
     Судья: Оглашается протокол допроса свидетеля Маркова, который не может быть допрошен в суде в связи с его смертью. (Зачитывает). Кроме того, имеется объяснение Маркова - том 1, листы дела 23 - 24 (Зачитывает):
     "Примерно в марте сего года осужденный Джемилев Мустафа подошел ко мне задал вопрос, как я отношусь к выселению крымских татар с Крымского полуострова во время Великой Отечественной войны. Я проходил срочную службу и участвовал в освобождении Крыма от немецких захватчиков и знаю отношение крымских татар к русским. В то время отношение к нам их было действительно враждебное. Поэтому я ответил Джемилеву, что татар правильно выселили из Крыма. Джемилев после моего ответа побагровел и спросил, не чекист ли я. Я ответил, что я простой советский человек. После этого больше Джемилев со мной не пытался вести разговоры. Он постоянно что-то пишет на иностранном языке, но что именно я не знаю. Где он хранит свои записи мне также не известно. Джемилев часто ходит к учетчику в контору. Фамилия учетчика, кажется Кис. Еще он общается с двумя осужденными из заготовительного цеха, но их фамилии я не знаю. Ко мне Джемилев может ходить и на работе. Нарушений режима Джемилев не допускал, спокоен. Больше в отношении его пояснить ни чего не могу".
     Далее судья говорит, что все свидетели уже допрошены и спрашивает у Джемилева, будет ли он давать показания. Джемилев говорит, что не допрошены еще переводчики.
     Судья: К вашему сведению, переводчики показаний не дают, а только переводят.
     Джемилев: В суде они ничего не переводили. Здесь они процессуально на положении экспертов, а эксперты дают показания.
     Судья: Ну какие у вас к ним вопросы?
     Джемилев: У меня вопрос к Рауфовой.
     Судья: Пожалуйста.

ПОКАЗАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА РАУФОВОЙ

     Джемилев: Скажите, вы переводчик с арабского языка или турецкого? Какая у вас специальность?
     Рауфова: Арабский язык.
     Джемилев: А турецким и крымскотатарским вы хорошо владеете?
     Рауфова: Знаю немного, я сама татарка.
     Джемилев: Поволжская, надо полагать?
     Рауфова: Да, но многие слова общие, знакомые.
     Джемилев: Это верно, очень многие слова общие. Но, судя по вашему переводу, нельзя сказать, что вы хорошо знаете татарский язык. Вы перевели во время следствия текст под заглавием "Крым татар милли харекетин беянаты". Это заглавие вы перевели как "Пояснение о национальном движении крымских татар". Скажите, как переводится на русский язык слово "беянат"?
     Рауфова: Ну, по-видимому, как "пояснение".
     Джемилев: По-видимому, все-таки не так. В турецком и татарском языке "беянат" переводится как "заявление, декларация". Ваши ошибки меняют весь смысл текста.
     Рауфова: Я специалист по арабскому языку. А это я перевела просто так, для себя...
     Джемилев: Вам эти материалы давали не для перевода "для себя", а для другой цели. Почему же вы не отказались, зная свою некомпетентность?
     Рауфова пожимает плечами и смотрит в сторону судей.
     Судья: У вас нет больше вопросов?
     Джемилев говорит, что в тексте "Декларация принципов национального движения", написанного арабским шрифтом, многие слова были сокращены, а в находящемся в деле транскрипции-переводе почти все слова даются полностью. Затем он спрашивает у Рауфовой, кто же "домысливал" этот текст. Рауфова отвечает, что она делала транскрипцию так, как было в тексте, а дополнений она не делала.
     Судья говорит, что если в переводе есть какие-либо ошибки, то Джемилев может сказать в чем эти ошибки и каков будет, по его мнению, правильный перевод. Джемилев отвечает, что не намерен делать этого, так как не считает текст криминальным и подлежащим обсуждению в суде.
     Судья спрашивает, намерен ли он давать показания по существу предъявленного обвинения. Джемилев отвечает, что намерен.

ПОКАЗАНИЯ МУСТАФЫ ДЖЕМИЛЕВА

     Джемилев: 22 июня 1974 года я был арестован сотрудниками милиции г.Гулистана по обвинению в нарушении статьи 199-1 УК УзССР. Это была очередная репрессия за мое участие в национальном движении крымскотагарского народа и общедемократическом движении в СССР. Для судебной расправы я был вывезен в совершенно другой город и в тайне от родных и близких, при грубейших нарушениях процессуальных норм закрытым судом был приговорен к одному году лишения свободы, а затем этапирован сюда - в ИТК-3 г. Омска.
     Я был единственным заключенным, этапированным в этот лагерь из Узбекистана. Вообще, это довольно редкий случай, когда осужденного на такой сравнительно небольшой срок этапируют в столь отдаленный лагерь - в Узбекистане своих лагерей более, чем достаточно. Это обстоятельство настораживало и наталкивало на мысль, что, по-видимому, следует ожидать со стороны органов еще какие-то сюрпризы. Если запланирована еще какая-то подлость, то осуществить ее, конечно, удобнее вдали от моих родных и близких...
     Судья: Нас не интересует, как и при каких обстоятельствах вас осудили в прошлый раз. Говорите по существу предъявленного вам обвинения.
     Джемилев: Поэтому, как по пути этапирования, так и в лагере я был крайне осторожен, старался избегать каких бы то ни было дискуссий на политические темы и вообще мало с кем общался.
     В день прибытия в лагерь состоялось предусмотренное лагерным распорядком собеседование с начальником отряда лейтенантом Плотницким о сути дела, по которому я осужден и о прошлых моих судимостях. Я в нескольких словах рассказал за что мне пришлось отбывать предыдущие сроки. Это послужило для него основанием написать приобщенный к делу - том 2, лист 62 - рапорт от 24 ноября 1974 г. на имя начальника колонии о том, что в беседе с ним я высказывал мысли националистического характера...
     Судья: Вам не вменяется это собеседование. Вы не отвлекайтесь, а говорите по существу дела.
     Джемилев: Этот рапорт приобщен к делу, поэтому я вправе говорить об обстоятельствах появления этого документа.
     Судья: А мы вам говорим, что это не имеет существенного значения для дела. Продолжайте и не отвлекайтесь.
     Джемилев: Через некоторое время после прибытия в лагерь я был вызван в оперчасть. Оперуполномоченный лейтенант Руденко заявил, что будто он располагает сведениями о том, что в беседах с заключенными я выражаю недовольство политикой правительства и, в частности, национальной политикой. Источник своей информации и кому это я выражал свое недовольство, Руденко не назвал. Если я действительно хотя бы с кем-нибудь говорил на политические темы, то я мог бы предположить, что тот донес на меня. Поскольку этого не было, то у меня вполне обоснованно сложилось мнение, что вокруг меня начинается подозрительная возня органов...
     Судья: Вы обвиняетесь, что измышления, порочащие советский государственный строй, излагали Дворянскому. Вот и говорите конкретнее о Дворянском. Как познакомились, о чем говорили.
     Джемилев: Приблизительно в начале ноября 1974 г. ко мне в жилой барак явился и представился молодой человек Владимир Дворянский. Он сказал, что тоже из Узбекистана, жил в городе Пскенте и что отец у него тоже крымский татарин, а этапировали его в этот лагерь из г.Барнаула, где он был в гостях у своей сестры и где был осужден на 10 лет за убийство. Пришел ко мне прямо из штрафного изолятора, где он отсидел дважды подряд по 15 суток за отказ от работы. В изоляторе он, собственно, и узнал от кого-то, что я из Узбекистана.
     Правильно говорится в имеющихся в деле показаниях Игнатьева, что Дворянский был очень зол на администрацию лагеря. Он говорил, что ему произвольно, без медицинского освидетельствования, сменили категорию инвалидности, дают непосильную работу, не этапируют в Среднюю Азию, несмотря на предписание врача Барнаульской тюрьмы, так как у него климатическое заболевание, что его не лечат, а по всяким пустякам сажают в изолятор и преднамеренно губят его здоровье. Жалобы эти, конечно, соответствовали действительности, но я советовал ему решать как-то по иному, не называя работников администрации фашистами и палачами, потому что, независимо от обоснованности его оценок, это не дает положительных результатов. По поводу этапирования в Среднюю Азию я говорил, что мог бы помочь ему написать жалобу в вышестоящую инстанцию, но говорил, что будет лучше, если ходатайствовать об этом будет его мать - инвалид войны. Но жалобу он написал сам в очень резких тонах, где крыл администрацию и лагерные порядки довольно крепкими словами. Об этой жалобе он сказал мне лишь после того, как отправил ее в Прокуратуру РСФСР и прибывший для "разбора" сотрудник Омского КГБ Серов потребовал у него, чтобы он написал заявление, где говорилось бы, что эту жалобу он написал под моим влиянием и под мою диктовку.
     Довольно своеобразные были и его политические взгляды. Они весьма отличались от тех взглядов, которых предписано придерживаться лояльным советским гражданам. Я не стал бы упоминать о его взглядах, если бы не попытка обвинения представить дело так, что я из этого "вполне советского человека" сделал антисоветчика. Разумеется, я не агитировал его и в пользу существующих порядков и коммунистической идеологии. Но я всегда просил его ни мне, ни кому бы то ни было в лагере не высказывать своих крайних взглядов, а если он не может обойтись без этого, то я просил прекратить ходить ко мне. Потому что его критические высказывания, поскольку он общается со мной, могли быть расценены как мое влияние, хотя бы потому, что я отбывал сроки по политическим статьям. Дворянский обещал мне это и если Соколов в своих заявлениях и показаниях не лжет, то выходит, что Дворянский меня обманывал.
     Почти с самого начала нашего знакомства Дворянский начал просить меня помочь ему изучить язык своего отца, то есть крымскотатарский язык. Видя его неослабный интерес к языку, я порекомендовал ему выписать себе из книготорга недавно изданный русско-турецкий словарь, потому что словари и учебники крымскотатарского языка после войны не издавались, а турецкий язык не многим отличается от крымскотатарского. Через несколько месяцев, где-то в апреле 75-го года, этот словарь прислала ему его мать. Оперчасть долго не выдавала ему книгу. Там говорили, что незачем ему знать турецкий, пусть получше изучит русский. И вообще, в оперчасти полагали, что книгу он получил для меня, а все, что предназначалось для меня, у них вызывало повышенный интерес и подозрение. Недели две эту книгу они держали у себя, но потом все-таки выдали. Получив книгу, Дворянский начал заниматься языком, и, естественно, очень часто приходил ко мне для консультаций. Вот это все, что касается Турции и турецкого языка. А все остальные взгляды, связанные с Турцией, по словам Соколова, якобы высказанные Дворянским, и конечно приписываемые мне - это неумная выдумка КГБ. Им всегда хотелось представить участников национального движения крымских татар как людей, работающих на другие страны и в этом своем стремлении они часто теряют чувство меры.
     11 февраля 1975 года Дворянского вызвал на собеседование прибывший в колонию инспектор КГБ по Омской области старший лейтенант Серов. При собеседовании присутствовали также оперуполномоченные колонии Руденко и Якубович...
     Судья: А откуда вам известно о собеседовании?
     Джемилев: Из рассказов и записей Дворянского об этих собеседованиях. Часть этих записей находится в деле...
     Судья: Вы рассказывайте, что вы знаете сами, давайте свои показания. Пересказывать Дворянского не нужно. Как составлялись так называемые записи Дворянского мы знаем.
     Джемилев: Разумеется, содержание беседы с сотрудниками КГБ и оперработниками меня заинтересовало, тем более, что говорили обо мне. И я попросил Дворянского изложить все последовательно на бумаге, что он и сделал. Изложено было по моей просьбе в форме показаний, и я предупредил Дворянского, что в случае необходимости эти записи будут отправлены в кое-какие инстанции. Правда, Дворянский вынужден был заново переписать свои записи, так как я сделал там кое-какие исправления...
     Судья: Вот именно!
     Джемилев: Мои исправления были лишь грамматические и не меняли содержания. В случае необходимости может быть представлен и первоначальный подлинник записей Дворянского.
     Судья: Нас они не интересуют.
     Джемилев: Что касается точности изложения Дворянским беседы, то, конечно, это не стенографическая запись, а запись по памяти. Возможно, Дворянский что-то забыл или что-то непроизвольно добавил, но лгать преднамеренно и, тем более, излагать это на бумаге и передавать мне, если это была ложь, Дворянскому не было никакого смысла...
     Судья: Я сказал, что записи эти нас не интересуют. Вы лучше расскажите на какие политические темы говорили вы с ним.
     Джемилев: Никаких особых разговоров на политические темы у меня с ним не было, хотя бы потому, что он окончил всего семь классов несколько лет тому назад, а книги он начал читать лишь недавно, когда уже попал в тюрьму.
     Судья спрашивает, какие книги читал Дворянский. Джемилев называет несколько наименований книг по философии и экономике какой-то страны и говорит, что, конечно, это были трудные для Дворянского книги и он приходил к нему спрашивать непонятные места.
     Джемилев: Сотрудники КГБ вторично вызывали Дворянского 15 мая. На этот раз кроме Серова прибыли в колонию еще один сотрудник Омского КГБ и, самое главное, сотрудник КГБ из Ташкента...
     Судья прерывает Джемилева и говорит, что может рассказывать только о вещах, которые знает достоверно.
     Джемилев: То, что говорилось в этот день. Дворянский изложил на 15 - 20 страницах. На этот раз Дворянского просили уже не следить за Джемилевым, а написать на него "заявление", что он якобы ведет пропаганду против советской власти среди заключенных и, в частности, агитирует его, то есть Дворянского...
     Судья вновь прерывает Джемилева и говорит, что пересказ домыслов Дворянского его не интересует. Джемилев несколько раз пытается рассказать, какими методами заставляли Дворянского давать показания, но судья обрывает его на полуслове и запрещает говорить об этом.
     Джемилев: Через несколько дней в лагерь прибыла следователь Омской прокуратуры Гусельникова. Вызвав Дворянского на допрос, она уже формально объявила, что против него возбуждается уголовное дело по статье 190-1 и начала вести протокол допроса "подозреваемого". И опять же намеки, что дело прекратится и все будет хорошо, если только он активно будет сотрудничать в деле против Джемилева...
     Судья вновь прерывает Джемилева потому, что он по словам судьи, говорит "не по существу".
     Джемилев: Дворянский говорил, что в этот день он отказался подтвердить выдвинутые против меня обвинения и вообще, по его словам, держался молодцом. Но судить об этом трудно, потому что в деле, вопреки требованию уголовно-процессуального кодекса, нет протокола допроса этого дня. В деле имеются протоколы допросов Дворянского лишь начиная с 26 июня, т. е. уже после того, как я был вывезен из колонии.
     Во второй половине мая начались допросы, уговоры и обработка также и некоторых других заключенных, попытки натравить их на меня, гнусная пропаганда среди заключенных против крымских татар...
     Судья прерывает Джемилева, говоря, что это всего лишь ничем необоснованные домыслы подсудимого.
     Джемилев: Так, в беседе с заключенным Сергеевым Геннадием, где присутствовали и другие заключенные, оперуполномоченный Якубович заявил, что свыше девяносто процентов крымских татар были предатели, и что если бы была его власть, то он их не только бы выселил из Крыма...
     Судья вновь прерывает Джемилева, говоря, что он занимается домыслами.
     Джемилев: То же самое говорили сотрудники Омского КГБ Серов и еще один, не назвавший свей фамилии, заключенному Кицу, вызванному на допрос 27 мая. Кицу также обещали досрочное освобождение, если он даст показания против Джемилева. Вызывая на допрос другого заключенного Игнатьева, следователь Гусельникова начинает с того, что просит оказать помощь в деле осуждения "опасного преступника Джемилева", рассказывает ему какой я вредный для советского общества человек, сбиваю с пути хороших заключенных, сбил с пути уже Дворянского и Сергеева. Игнатьеву предлагается лишь подтвердить это...
     Судья вновь перебивает Джемилева и говорит, что он попросту клевещет на следственные органы.
     Джемилев: Можно допросить этих заключенных и услышать все это от них самих. То есть я ходатайствую допросить заключенных Сергеева, Кица и Игнатьева. Сергеев и Игнатьев были допрошены на предварительном следствии. Сергеев в конце протокола допроса собственноручно написал: "С протоколом ознакомлен, подписывать отказываюсь". Запись эта, вполне очевидно, сделана не случайно и уже свидетельствует о том, что протокол не отражает ответов Сергеева.
     Судья говорит, что Джемилев сейчас дает показания, а для ходатайств есть другое время.
     Джемилев: И наконец, 19 июня, то есть за два дня до истечения моего срока, я был вызван на допрос сам, и следователь Гусельникова объявила мне, что против меня возбуждается уголовное дело по статье 190-1 УК РСФСР.
     Такова предистория возбуждения этого дела. Зная эту предысторию, я, разумеется, не мог принимать участия в комедии так называемого "предварительного следствия" и отвечать на вопросы следователя Гусельниковой, уголовный преступницы, которую следует привлечь к ответственности по статье 176 УК РСФСР за фабрикацию заведомо ложного дела. Поэтому я отказался от дачи показаний, написал заявление Генеральному прокурору СССР и объявил голодовку. Но это заявление следствие лишь цинично использовало как образец моего почерка при направлении выкраденных у меня в разное время черновых записей на экспертизу, хотя это заявление было написано по-русски и славянским шрифтом, а направляемые на экспертизу записи были исполнены латинским и арабским шрифтами и, следовательно, "образцом" это заявление не могло служить.
     Судья предлагает Джемилеву перейти к показаниям в связи с обвинением его в составлении документов, порочащих советский строй.
     Джемилев говорит, что прежде чем перейти к этой теме, он хотел бы сделать несколько замечаний к имеющимся в деле показаниям от имени Дворянского на предварительном следствии. Он говорит, что лживость этих показаний можно было доказать, даже если Дворянский не отказался бы от них в суде и не указал подлинных составителей этих "показаний".
     Джемилев: В показаниях от 13 июля, а ранее и в "объяснениях" от 15 мая утверждается, что будто в беседе с ним я сообщал ему, что Григоренко, Сахаров и Солженицын - бывшие белогвардейские офицеры. Во-первых, если я являюсь их единомышленником, то спрашивается, с какой стати я стал бы распространять сведения, которые могут их компрометировать? Во-вторых, как же я мог сказать такую глупость, когда прекрасно знаю, что к началу гражданской войны и этой самой белогвардейщины Петр Григоренко был 8-летним мальчиком, Солженицын же родился в декабре 1918 года, а Сахаров - через 10 лет после революции...
     Судья: Зачем вы это рассказываете? У вас кто-нибудь просит рассказывать их биографии?
     Джемилев отвечает, что он не собирается рассказывать каких-либо биографий, но желает доказать не только лживость показаний от имени Дворянского, но и тупость составителей этих показаний.
     Судья кричит, чтобы он прекратил клеветать на государственные органы.
     Джемилев: В показаниях Дворянского от 13 июля (том 1, листы 102-104) утверждается, что будто я показывал ему телеграмму, полученную от Сахарова, где говорилось, что он обеспокоен состоянием моего здоровья. Действительно, в ноябре 74-го года на имя начальника колонии поступила телеграмма от академика Сахарова, где он просил сообщить о состоянии моего здоровья. Но показать эту телеграмму Дворянскому я бы не смог и при желании, потому что мне ее в руки не давали, ибо она была адресована, повторяю, не мне, а начальнику колонии. Меня только вызывали, зачитали текст телеграммы, а затем спрашивали, почему он проявляет беспокойство обо мне: ведь я не академик, а заключенный. Спрашивали, какие у меня с ним взаимоотношения, как познакомились и тому подобное.
     В конце "заявления" Дворянского от 15 мая 1975 года (том 1, лист 13) говорится: "Теперь я осознал, что попав под влияние Джемилева мог оказаться в лагере врагов нашей родины и поэтому решил чистосердечно признаться во всем и отдать свои записи".
     Во-первых, записи эти, как это он заявил на суде. Дворянский отдавал не сам, а их забрали при обыске. Во-вторых, если это "заявление" написано Дворянским без принуждения и если действительно на Дворянского милостью сотрудников КГБ снизошло просветление насчет личности Джемилева, то следовало бы ожидать, что после этого заявления Дворянский действительно порвет отношения со мной. Но это было не так. Десятки свидетелей-заключенных могут подтвердить, что он до самого моего ареста, то есть еще в течение более месяца после этого заявления, продолжал ходить ко мне. Мы продолжали вместе питаться и обсуждать происки оперативников. После этого "заявления" Дворянский изложил и передал мне запись своих "бесед" с сотрудниками КГБ 15-16 мая, со следователем Гусельниковой и замполитом колонии, который также уговаривал его помочь следствию в деле против меня. Кроме того, 15 июня Дворянский написал и отправил через администрацию колонии заявление на имя Генерального прокурора СССР, где протестовал против домогательств сотрудников КГБ и колонии. Копию этого заявления он передал мне.
     Далее Джемилев приводит выдержки из "показаний" Дворянского на следствии, где говорится о Гаспринском:
     "Джемилев рассказывал также о том, что Гаспринский воевал против России за создание единого мусульманского государства..." (том 1, лист 12) и "Мустафа восхвалял его работы и старинные документы Гаспринского, сказал, что его портрет висит у него в квартире" (том 1, листы 102 -103) и говорит:
     - Я действительно долгое время, будучи на свободе, занимался исследованием творчества реформатора и просветителя Исмаила Гаспринского и действительно его портрет висит у меня на квартире. Но Дворянскому я этих сведений не сообщал, это было известно только сотрудникам КГБ, которые ранее изымали у меня записи о Гаспринском. Правда, после беседы с сотрудником КГБ из Ташкента 15 мая Дворянский спрашивал у меня, кто такой Гаспринский, который воевал против России. И мне пришлось ему объяснить, что Гаспринский против России не воевал, потому что был штатским человеком, педагогом, писателем и общественным деятелем, издавал газеты и журналы, открывал школы для мусульман Российской империи. Не совсем ясно, зачем понадобилось следствию помянуть Гаспринского, который умер в 1914 году и, стало быть, ничего порочащего советский строй не мог написать.
     Джемилев требует также, чтобы суд затребовал из прокуратуры и приобщил к делу изъятые у Дворянского записи, которые он вел до знакомства с ним. Джемилев заявляет, что эти записи были изъяты из дела чтобы избежать неувязки в предъявленном ему обвинении: обвинение утверждает, что лишь после знакомства с Джемилевым Дворянский стал допускать критические суждения в адрес правительства, а в этих записях уже имеются подобные суждения.
     Судья: Ну а что вы скажете по поводу документов, составленных вами?
     Джемилев: Что касается обвинения в составлении и распространении так называемых документов, порочащих советский строй, могу сказать следующее.
     Речь идет здесь о нескольких черновых набросках и одном сугубо личном письме, адресованном конкретному лицу. Наброски эти не могут быть предметом судебного разбирательства, а содержание их не может вменяться в вину автору, во-первых, потому что они не являются документами как таковыми, а представляют собой, повторяю, лишь черновые наброски. Автор может нести моральную и уголовную ответственность за свое произведение только в том случае, если он его закончил и сделал достоянием гласности или, если исходить из расширительного толкования статьи 190-1, предусматривающей ответственность и за изготовление, то хотя бы довел написанное им до состояния, готового к обнародованию. В противном случае получается, что любая мысль на общественно-политические темы, набросанная на бумаге, если автор не успел привести её в какое-то соответствие с официальными догмами и установками, может рассматриваться как "клеветническая"...
     Судья перебивает Джемилева и говорит, что он отвлекается от темы.
     Джемилев: Во-вторых, наброски эти были исполнены на языке и шрифте, не понятном для окружающих. Язык текстов представляет собой смесь русского, английского и крымскотатарского, а написаны они арабским и латинским буквами. Поэтому, возможность ознакомления кого-либо с их содержанием в той среде, где я находился, практически исключалась: в лагере я не знал ни одного человека, который владел бы английским, крымскотатарским и умел бы читать по-арабски.
     Кроме того, многие слова в тексте проекта "Декларации" были предельно сокращены и поэтому здесь недостаточно и умения читать по-арабски. Даже специалист арабского языка и литературы, привлеченная в качестве переводчика по делу, при транскрипции допустила ряд серьезных ошибок, которые существенно меняют содержание текста, ибо одни и те же буквы арабского алфавита в зависимости от контекста читаются по-разному.
     Таким образом, тексты эти могли быть понятны только самому автору. И судить за эти тексты - это все равно, что судить за даже невысказанные мысли и взгляды...
     Судья говорит, что Джемилев вместо дачи показаний занимается здесь клеветнической пропагандой.
     Джемилев: И, наконец, в-третьих, приобщенные к делу бумаги не являются криминальными, потому что ни в одной из них нет какой-либо заведомо ложной информации, то есть нет ничего, что подпадало бы под диспозицию статьи 190-1.
     Клеветой, как известно, называется высказывание, распространение каких-либо заведомо ложных сведений, фактов, то есть сведений, которых в действительности не было. И для того чтобы доказать факт преступления по статье 190-1, обвинение должно было бы изложить в своем обвинительном заключении эти сведения и привести доказательства, почему оно считает эти сведения ложными...
     Судья говорит, что не Джемилеву учить как вести следствие, его дело - отвечать за совершенное им преступление.
     Джемилев: ...Но вместо этого в обвинительном заключении приводятся взгляды и суждения автора документа, которые голословно называются клеветническими. Например, по поводу проекта Декларации принципов национального движения крымских татар в обвинительном заключении говорится: "В этом же документе Джемилев возводит клевету на один из основных принципов политики нашего государства - принцип равенства всех народов, призывает обращаться к "различным" компетентным органам..." разрешить так называемый "крымскотатарский вопрос", который, заведомо для него, не существует".
     Я не спорю, что темой этого проекта и других выкраденных и приобщенных к делу записей является крымскотатарский вопрос, существование которого отрицается официальными инстанциями, которые считают, что вопрос этот уже разрешен и нет необходимости его поднимать и обсуждать. Но нет такого закона, который предписывал бы гражданам разделять взгляды руководителей определенных инстанций под страхом уголовного наказания. И сколько же нужно было иметь составителю этого обвинительного заключения лицемерия, наглости и цинизма, чтобы вот так вот, ничем не подкрепляя свои доводы, заявлять, что этот вопрос для обвиняемого тоже заведомо не существует...
     Судья требует прекратить оскорбления в адрес следственных органов.
     Джемилев: Крымскотатарский вопрос считался в официальных инстанциях справедливо и окончательно разрешенным и в 1944 году, когда ни в чем неповинный народ был выселен из свей национальной территории и ежедневно сотнями и тысячами погибал в местах ссылки, когда для них существовали чудовищные крепостнические законы...
     Судья требует прекратить пропаганду против советской власти. "Если будете так продолжать, мы вас лишим слова", - говорит он.
     Джемилев: И тогда предписывалось считать и почитать сталинскую национальную политику самой мудрой, гениальной и справедливой...
     Судья: А какие действия крымских татар послужили причиной их выселения?
     Адвокат Швейский поднимается со своего места и пытается говорить, что этот вопрос "товарища председательствующего" противоречит Указу правительства о реабилитации крымских татар.
     Судья (адвокату): Ладно, садитесь! Я всегда отвечу за свои слова!
     Джемилев: Причиной выселения явились не действия крымских татар, а преступная политика правительства Сталина в национальном вопросе...
     Судья вновь угрожает лишить Джемилева слова.
     Джемилев: Двадцатый съезд КПСС признал, что выселение было незаконным и провозгласил курс на восстановление справедливости в отношении народов, чьи права были попраны в годы сталинского террора. Однако, вместо возвращения на свою родину и восстановление автономии крымских татар, в апреле 1956 г. был издан указ, согласно которого с крымских татар и некоторых других репрессированных народов всего лишь снимался гласный комендантский надзор с оговоркой, что они не имеют права возвращения в места, откуда были выселены. И это считалось в официальных инстанциях, разумеется, справедливым и окончательным решением вопроса...
     Судья перебивает и требует прекратить пропаганду.
     Джемилев: Через более чем 10 лет борьбы и ходатайств перед правительством, в ходе которых имели место десятки судебных процессов, где людей обвиняли в клевете на национальную политику правительства, что они льют воду на мельницу буржуазной пропаганды и с враждебной целью поднимают несуществующий вопрос, были опубликованы Постановление и Указ Верховного Совета СССР от 5 сентября 1967 года. В них признавалась огульность выдвинутых против крымских татар в 44-м году обвинений, говорилось о снятии с них ранее наложенных правовых ограничений, а также о том, что они отныне могут проживать на всей территории СССР согласно существующих паспортных правил. Если и до этого крымские татары были равноправны, то спрашивается, зачем же были нужны Указ и Постановление правительства? И как же назвать в свете этих правительственных актов тех государственных обвинителей, которые в своих речах на процессах участников национального движения крымских татар говорили об отсутствии крымскотатарской национальной проблемы и требовали суровых приговоров? Как же назвать сейчас этих судей...
     Судья угрожает лишить Джемилева слова, если он не прекратит вести пропаганду.
     Джемилев: Но указ от 5 сентября 1967 года не разрешил главных аспектов национального вопроса крымских татар - возвращения на Родину и восстановления национальной государственности. Кроме того, в этом указе необоснованно утверждалось, что будто мы укоренились в местах, куда нас выслали. Это утверждение отражало не реальную действительность, а скорее желание тех, кто не хотел бы восстановления всех прав народа...
     Судья запрещает Джемилеву обсуждать правительственный акт и требует, чтобы он не уклонялся от темы.
     Джемилев: В деле имеются протоколы допросов около десяти крымских татар, проживающих в Херсонской области. Эти люди в числе десятков тысяч других выехали из Узбекистана после опубликования указа от 5 сентября 1967 года первоначально в Крым, но после многих месяцев попыток прописаться и трудоустроиться у себя на Родине, претерпев многие лишения и репрессии со стороны администрации Крымской области, были вынуждены вновь покинуть Родину. Многие сотни крымских татар были вывезены органами за пределы полуострова насильственно...
     Судья вновь прерывает Джемилева, так как он, по словам судьи, говорит "не по существу".
     Джемилев: Я не сомневаюсь, что крымскотатарский вопрос будет все же разрешен, как бы этому не противились наши враги. Но, очевидно, для этого еще многим придется пройти через подобного рода процессы, где против них будут выдвигаться лицемерные обвинения в клевете на мудрую ленинскую политику КПСС и правительства, обвинения в том, что они поднимают "несуществующий" национальный вопрос...
     Судья стучит по столу и требует прекратить пропаганду. Возмущается и прокурор. Судья спрашивает у Джемилева: "У вас все?"
     Джемилев: В обвинительном заключении далее говорится: "Несмотря на то, что обвиняемому хорошо известно, что татарский народ, ранее проживавший в Крыму, является равноправным со всеми народами нашей страны, он в другом документе, так называемой "Декларации принципов национального движения крымских татар" призывает к "национальному возрождению" этого народа, возводит клевету на реальные права каждого советского человека выбирать место жительства по своему усмотрению".
     Я уже говорил, почему вменяемые мне документы не могут быть предметом судебного разбирательства. Кроме того, ни в этой "Декларации", ни в других приобщенных к делу записях не говорится о реальных правах выбирать место жительства в том контексте, как это приведено в обвинительном заключении. Оставлю на совести составителя обвинительного заключения и его опять-таки неуклюжую попытку ввести элемент заведомости - по-видимому, обойтись без этой демагогии он не может. Но поскольку здесь затрагивается один из главных аспектов крымскотатарского национального вопроса, я не считаю возможным отказаться от разбирательства по этому пункту обвинения. Полагаю, что суд должен произвести судебное следствие и допросить необходимое число свидетелей, задавшись вопросом: имеют ли крымские татары равные возможности прописаться и трудоустроиться в Крыму или же они подвергаются дискриминации по национальном)' признаку? Свидетелями, конечно, могут быть только люди, которые сталкивались с этим вопросом, то есть крымские татары. пытавшиеся прописаться и трудоустроиться в Крыму, в том числе и те. кому все же удалось прописаться. Я предлагаю список следующих 20 свидетелей.
     Джемилев начинает зачитывать фамилии и адреса свидетелей, но судья просит список передать ему. В этом списке были:
     Сейтвапов Эбазер (Симферополь), Усеинова Азизе (п. Ленине, Крым. обл.), Юнусов Иззет (г.Саки), Шабанов Эльдар (г.Карасубазар), Красюкова А. (с.Мазанка, Симфер. р-н). Османов Джафер (с.Мазанка), Насруллаев Рустем (г.Гулистан), Сейтмуратова Айше (г.Самарканд), Аблаев Ремзи (ст. Новоалексеевка, Херсонская обл.), Аметов Энвер (ст.Новоалексеевка), Куртумеров Вели (ст.Партизаны, Херсонская обл.), Абдураманова Эмине (ст.Партизаны), Смаилов Сейтосман (ст.Партизаны), Аметов Ильми (г.Сумгаит, Азербайджанская ССР), Амзаева Зера (г.Ташкент), Джемилев Решат (г.Ташкент), Сейдалиева Гульнара (Ташкентская обл., Аккурганский р-н).
     Судья (просматривая список): Раз, два, три, четыре, пять, шесть... И все живут в Крыму! Значит, живут все же татары в Крыму!
     Джемилев: Не спешите с выводами. Некоторые из них не прописаны, другие добивались прописки несколько лет, остальные вернулись, так и не добившись прописки. А мужа Сейдалиевой убили в тюрьме за то, что активно добивался права жить на своей Родине. Обо всем этом они могут рассказать сами.
     Судья (продолжая просматривать список): Красюкова... По-видимому русская?
     Джемилев: Русская. Но муж у нее крымский татарин, поэтому их семью тоже не прописывают.
     Судья: Мы рассмотрим ваше ходатайство и вынесем определение. У вас все?
     Джемилев: Некоторые из этих свидетелей, десять человек, были допрошены и на предварительном следствии, но только по вопросам о том, какие у меня взгляды и есть ли у них мои письма. Сейтвапова и Усеинову тем более следует допросить, потому что их письма, адресованные мне, приобщены к делу как клеветнические. То есть следователь назвал их клеветниками даже не допросив их и не проверив изложенную ими в своих письмах информацию. Если суд сочтет необходимым, число свидетелей может быть многократно увеличено.
     Судья: Я сказал, что рассмотрим ходатайство и вынесем определение.
     Джемилев: Конечно, согласно известной презумпции, которую признает и советское уголовное право, не обвиняемый должен доказывать свою невиновность, а обвинение - виновность обвиняемого. То есть в данном случае обвинение должно было бы доказать, что цитируемое им утверждение обвиняемого является клеветническим. Но поскольку оно уклонилось от этой своей обязанности, то я не возражаю, чтобы в этом вопросе бремя доказывания было возложено на меня. Ведь если это в самом деле судебное разбирательство, а не что-то другое, то обвинение должно проверяться. И если выяснится, что в вопросе прописки и трудоустройства крымских татар в Крыму никаких ограничений по национальному признаку не было и нет, то я готов признать себя виновным в клевете на советский строй и безропотно понести самое суровое наказание
     Судья: Все? Вы закончили?
     Джемилев: Обвинение считает клеветническим также утверждение о том, что молодое поколение крымских татар не имеет возможности изучить свои язык. познавать свою национальную культуру. В обвинительном заключении по этому ПОВОДУ' говорится: "Это голословное утверждение обвиняемого проникнуто злобной клеветой на национальную политику нашего государства".
     Да. с момента выселения крымских татар из Крыма, то есть уже более тридцати лет не существует ни одной школы на крымскотатарском языке. О каком же познании национальной культуры может идти речь, если народ теряет свой родной язык? Но я хотел бы, чтобы информация по этому вопросу была получена судом из процессуального авторитетного источника, чем со слов обвиняемого. Я ходатайствую вызвать и допросить следующих представителей крымскотатарской интеллигенции;
     1. Эшреф Шемьи-заде, писатель, член КПСС (г. Ташкент).
     2. Музаффаров Рефик, доктор филологических наук (г. Ташкент).
     3. Гафаров Басыр, кандидат филологических наук (г. Москва).
     Судья: Дайте мне список. (Просматривая список) Писатель..., ученый.., ученый... Все они татары?
     Джемилев: Эти люди могут подробно рассказать о прошлом и настоящем крымскотатарской культуры и просвещения, о том, имеет ли возможность молодое поколение крымских татар изучать свой язык и познавать свою национальную культуру.
     Судья говорит, что и это ходатайство будет судом рассмотрено и будет вынесено определение.
     Джемилев: И, наконец, я хотел бы обратить внимание на следующее выражение из обвинительного заключения...
     СУДЬЯ говорит, что нет необходимости цитировать обвинительное заключение, так как оно уже зачитывалось полностью, и пусть Джемилев ограничится дачей своих показаний. Но Джемилев все же цитирует выражение: "Возводя клевету на национальную политику советского государства, автор этого пасквиля ложно преподносит судьбу татарскою народа, ранее проживавшего в Крыму, жестокой трагедией".
     А затем говорит:
     - Выселение поголовно всех крымских татар из Крыма по лживому обвинению в измене, ликвидация национальной государственности, культурных учреждений народа, школ, литературы, массовая гибель людей в местах ссылки от голода и болезней -все это действительно рассматривается нашим народом и, я полагаю, всеми здравомыслящими людьми, как наиболее трагическая страница в истории нации...
     Судья перебивает и требует прекратить "пропаганду".
     Джемилев: Даже согласно данным МВД УзССР, которые стали известны в 1969 году, число погибших за первые два года выселения составило около 38% , а по нашим собственным подсчетам эта цифра составляет около 45% общего числа крымских татар. Едва ли найдется семья крымского татарина, которая не потеряла бы в эти годы кого-либо из родных и близких, многие семьи погибли полностью. Да и что может быть трагичнее для народа, чем потеря Родины! Но все это, может быть, составителю обвинительного заключения представляется просто переездом группы людей с одного места на другое с незначительными временными неудобствами - ведь иначе он не стал бы обрушиваться на слово "трагический" выражениями "ложный" и "клеветнический". Может быть, это ему представляется даже как увеселительная прогулка. Но это его дело. Вопрос об оценке этого события - это дело ума. совести и человечности каждого. Но, по меньшей мере, наверное, непорядочно навязывать свою подобную точку зрения и человеку, который принадлежит к этой нации.
     Судья говорит, что за оскорбление обвинителя в непорядочности Джемилева лишит слова.
     Джемилев отвечает, что он уже закончил свои показания и добавляет, что, видимо, с его стороны было в самом деле нелогично предъявлять какие-то моральные претензии к тем, кто причастен к фабрикации заведомо неправосудных дел.
     Судья спрашивает: "У вас все?" - и затем Джемилеву задают вопросы. Несколько вопросов касаются проекта "Декларации принципов Национального Движения Крымскотатарского Народа".
     Судья: В вашей так называемой "Декларации" говорится, что участниками вашего движения может быть любой крымский татарин, независимо от его политических взглядов. Разве не все татары придерживаются наших советских взглядов?
     Джемилев: Во-первых, там говорится не только о крымских татарах, проживающих в СССР, но и о проживающих в других странах. А они, естественно, ваших советских взглядов могут не придерживаться. Но и граждане СССР могут придерживаться различных взглядов.
     Судья: Значит любых взглядов? А фашисты? Если я, например, фашист...
     Джемилев: Охотно верю...
     Судья: Люди, придерживающиеся фашистских взглядов, тоже могут быть участниками вашего движения? Кроме того, здесь говорится, что участники движения могут одновременно быть членами любых других политических партий. Фашистской партии тоже?
     Джемилев: В одном из пунктов "Декларации" говорится, что участники национального движения руководствуются в своих действиях законами страны, где проживают, и международно-правовыми нормами. Человек, разделяющий принципы Устава ООН и Всеобщей декларации прав человека, где говорится о равенстве всех народов, не может быть фашистом.
     Прокурор: В "Декларации", составленной вами, говорится о создании на Крымском полуострове татарского государства. Какое это должно быть государство? Капиталистическое? Социалистическое? Отделиться от Советского Союза... Так?
     Джемилев: Прочтите этот пункт внимательнее. Там говорится о восстановлении национальной государственности. А формы государственности могут быть различными. Автономная республика, существовавшая в Крыму до выселения, также считалась одной из форм национальной государственности. Но даже если бы речь шла и о независимом государстве, то и здесь нет состава преступления. Право народов на самоопределение формально признается и в СССР.
     Прокурор: Ну а сами вы какую государственность подразумеваете?
     Судья: Тут понятно. Речь идет о бывшей Крымской Автономной Советской Социалистической Республике. Правильно?
     Джемилев: Может быть и так. В проекте "Декларации" не говорится об этом определенно, а я уточнять не желаю.
     Судья: Как понять в вашем документе такое выражение: "В случаях несоответствия законов или противоречия законов страны или толкований этих законов с признанными международно-правовыми нормами, приоритетом пользуются международно-правовые нормы"? Значит, если советские законы не будут совпадать или будут противоречить международно-правовым нормам, то вы допускаете нарушение советских законов?
     Джемилев: Государство не должно подписывать международно-правовые документы, которые противоречат внутренним. А если подписывает, то должно привести внутренние законы в соответствие с подписанным международно-правовым актом.
     Судья: А какие же советские законы, по-вашему, противоречат международным?
     Джемилев: Всеобщая декларация прав человека, подписанная Советским Союзом, например, предусматривает свободу слова, убеждений, объединения в ассоциации. В Советской Конституции эти права гарантируются лишь в том случае, если они служат укреплению существующего строя. А что служит и что не служит укреплению строя фактически дано определить карательным органам. Таким образом, эти права сводятся лишь к "праву" поддерживать правительственную точку зрения, то есть сводятся к нулю...
     Судья: Вы и здесь клевещете на советский строй.
     Джемилев: Я отвечаю на ваш вопрос. Я считаю, что граждане должны пользоваться этими правами безоговорочно, то есть в той мере, как это записано во Всеобщей декларации.
     Прокурор пытается задать еще какой-то вопрос по поводу "Декларации", но судья перебивает и говорит, что уже и так понятно, что этот документ клеветнический.
     Судья задает вопрос по поводу документа, где говорится об экспериментах над заключенными в областной тюремной больнице. Он зачитывает выдержки из этого документа, где также упоминается Сахаров, крымские татары и говорится о том, что многие в Омске националисты и шовинисты.
     Джемилев просит сообщить том и листы дела, где подшит цитируемый судьей документ. Судья сообщает - том 1, листы 55-57. Джемилев просматривает свои записи, а потом говорит, что он может отвечать только на вопросы, касающиеся записей, исполненных им самим. А цитируемый судьей документ писал не он.
     Судья настаивает, что это его запись и ему не следовало бы отрицать своего авторства. Джемилев говорит, что даже человек с четырехклассным образованием должен был бы по стилю изложения и почерку догадаться, что эти записи отличаются от написанных им.
     Судья излагает свои доводы, подтверждающие, по его мнению, авторство Джемилева: этот документ был изъят у Джемилева и написан на английском языке - Дворянский не мог написать его, так как он не владеет английским; кроме того, авторство Джемилева подтверждает почерковедческая экспертиза.
     Джемилев отвечает, что в протоколе обыска не значится изъятие у него этого документа и почерковедческой экспертизы по установлению авторства этих записей не проводилось. Кроме того, текст там изложен не на английском, а на русском языке, но только латинским алфавитом.
     Судья повторно просматривает документ и затем продолжает настаивать, что текст написан не на русском языке и, вполне очевидно, принадлежит Джемилеву. Джемилев предлагает дать текст на просмотр переводчику. Судья передает том переводчикам. Афанасьева и Рауфова поочередно просматривают текст и говорят, что он написан на русском языке латинским алфавитом. Кто-то из них говорит, что это вероятно текст Дворянского.
     Судья говорит: "Ну ладно, оставим этот документ!" и задает вопрос по поводу письма Джемилева Аметову Ильми.
     Джемилев говорит, что в письме идет речь о статье Басыра Гафарова о крымскотатарском языке в сборнике "Орфографии тюркских языков", выпушенном в 1973 году издательством "Наука". Эта статья была затронута в письме самого Аметова на его имя. Джемилев показывает имеющееся у него письмо Аметова и говорит, что суд может убедиться в том, что эта тема затронута в письме Аметова. Но судья говорит, что в этом нет необходимости, ибо даже если тема и затрагивается в письме Аметова, это не дает основание Джемилеву клеветать на советские издательства.
     Джемилев: В упомянутой статье Гафаров утверждает, что основная часть крымских татар проживает в Крыму, в то время как известно, что в 1973 году в Крыму не проживало и одного процента крымских татар. Для того, чтобы убедиться в необъективности этой статьи, достаточно взглянуть на официальные статистические данные по Крыму. На этом основании в моем письме и говорится, что эта статья вводит в заблуждение общественность. Поэтому, никакой клеветы на советские издательства в письме не содержится.
     Судья говорит, что ученый, написавший эту статью, очевидно располагает какими-то данными, раз так пишет, и знает предмет больше, чем Джемилев. Поэтому утверждение Джемилева является голословным и клеветническим.
     Прокурор задает вопрос по поводу документа, который он называет "проект выступления на свадьбе". Он спрашивает, на каком основании подсудимый называет национальную политику Советского государства человеконенавистнической и расистской, что это вообще за документ и для чего он писался.
     Джемилев говорит, что это не документ, а незаконченный черновой набросок, где всего три или четыре предложения, написанных на непонятном для окружающих шрифте. Уточнять для чего и кому собирался писать, он не желает, но то, что политика нарушения прав крымских татар является расистской и человеконенавистнической, не вызывает у него сомнений.
     Прокурор задает вопрос по поводу изорванных Джемилевым во время следствия написанных им документов. Он спрашивает:
     - Почему же, если вы считаете, что документы не носят клеветнического характера, вы пытались уничтожить их, когда они были предъявлены вам на обозрение? Не страх ли перед ответственностью за их составление?
     Джемилев: Во-первых, документы не были закончены и, поэтому, не подлежали обсуждению. Одно дело отвечать за вещи, которые закончены и отредактированы, другое - за черновые наброски, когда еще сам автор не уверен, что написал правильно. Кроме того, следователь не имел права их предъявлять, так как эти записи не были изъяты в законном порядке, а были выкрадены осведомителями. Поэтому я имел полное право их уничтожить. Можете удостовериться, что эти записи не значатся в протоколе обыска.
     По поводу рассуждений прокурора о том, что уничтожение было мотивировано страхом перед ответственностью, Джемилев говорит, что если бы он в своих действиях руководствовался страхом, то вообще не писал бы, и что в свое время он писал и подписывал документы, подвергающие политику руководства страны более резкой критике, и при этом указывал свой адрес и фамилию, не прикрываясь псевдонимами.
     Прокурор говорит, что это демагогия и Джемилев уничтожил документы только потому, что они содержат клевету.
     Вопросы задает адвокат Швейский.
     Он спрашивает, внес ли Джемилев какие-либо изменения в "Показания" Дворянского при их редактировании. Джемилев отвечает, что вносил только грамматические исправления. После этих исправлений Дворянский вновь просмотрел свои записи, а затем переписал их заново. Если суд полагает, что содержание записей при редактировании было изменено, то это можно проверить, исследовав записи Дворянского в первоначальном, неисправленном виде. Эти записи могут быть представлены. Часть не подвергшихся редактированию записей Дворянского, изъятых при обыске, имеется и в деле.
     Адвокат спрашивает также о том, считает ли он, что в его записях есть какие-либо измышления против советского строя. Джемилев отвечает, что не считает и что уверен в правдивости написанного им.
     Далее Швейский спрашивает:
     - Как вы считаете, можете ли вы нести уголовную ответственность за содержание писем и открыток, написанных другими лицами на ваше имя?
     Джемилев говорит, что никто ему клеветнических писем не писал, а по поводу уголовной ответственности за чужие письма добавляет:
     - Я слышал, что при некоторых фашистских режимах судили людей за содержание их частных писем своим близким. Но чтобы вменяли в вину содержания писем других лиц на его имя - это, по-моему, не встречалось в практике подобных режимов. Следователи Омской прокуратуры, очевидно, решили превзойти...
     Судья требует прекратить клеветническую пропаганду. Возмущается и прокурор.
     Адвокат Швейский задает еще несколько вопросов, касающихся его записей и взаимоотношений с Дворянским.
     В заключение судья спрашивает Джемилева, почему же он не рассказал следователю обо всем, что говорил здесь о действиях органов по сбору показаний против него, если считал эти действия незаконными, почему на следствии не изложил свои доводы о несостоятельности показаний Дворянского.
     Джемилев говорит, что если бы он это сделал, то следствие постаралось бы исправить допущенные ими промахи при вербовке "свидетелей" и скорее, вместо Дворянского подобрали бы другого, более покладистого.
     Судья говорит, что это ерунда и домыслы подсудимого.
     Объявляется перерыв до 10 часов утра следующего дня.


На главную страницу Другие произведения Содержание << Назад Далее >>